Любимый Солнца

***

Чуя часто представлял, будто бы у него есть друзья. Такие… Настоящие, что ли? Представлял будто есть кому рассказывать нелепые шутки, которые он придумывает в собственной голове, будто есть с кем обсудить его трудности с мамой, разочарование от потери хобби, поговорить о том, что он запутался и не знает, что делать, рассказать свои секреты, детские обиды и шалости. Своим вечным ранам, которые искажали то его красивое бледное лицо, то его тело всегда Накахара мог придумать нелепое оправдание и представлять, как бы он сказал это одноклассникам. Не смотря на то, что у Чуи с ними тоже были когда-то нормальные отношения, но общаться с ними теперь у него бы точно не вышло так, как прежде. Весь класс давно разделён на группы, ни в одной из них Накахаре места нет. Он мечтал быть таким же смешным, таким же весёлым, интересным, чтобы все его замечали, не следили постоянно, конечно, но чтобы их «Откуда у тебя эти синяки?» не было задано один единственный класс в средней школе, а после этого подобное становилось привычным даже учителям. Когда-то у него было три близких друга. Например, с Тадаши они вместе занимались бегом, с Сэтоши же ходили на кружок по рисованию, а с Ютакой им было по пути до дома. Может поэтому он и представляет, как шутит именно с ними, когда ему становится совсем одиноко. Они неплохо общались, а Чуя позже даже сдружил их между собой. Но потом… На занятиях по бегу с Чуей произошёл неприятный случай, из-за которого он получил травму, а мать тогда, не обратив внимание на дитя, развернулась и ушла, сказав, что разочарована. Чуя не хотел это помнить. Если бы он бежал первым - этого бы не случилось. Накахара до сих пор помнит испуганное лицо Тадаши, который медленно опускал взгляд на его ноги и начинал плакать. Он много извинялся и ревел, не в силах остановиться. Чуя ненавидел, когда его жалели. Во время урока рисования мать пришла и буквально выволокла его оттуда, потребовав перестать отныне этим идиотизмом заниматься и сконцентрироваться на учёбе, назвав художников при всей группе (включая Сэтоши и преподавателей) стайкой бездарностей, которые занимаются непонятно чем. Одна из прогулок домой с Ютакой также закончилась тем, что мать при друге ударила его несколько раз, требуя не задерживаться и не шляться с кем попало. Мальчики ещё какое-то время подходили к нему поговорить, но Накахара изменился. Голубизна глаз стала холодной, лицо боялось выразить хоть одну эмоцию, не желая последствий. Он замкнулся, стал никаким. Тусклым, хмурым, пресным, но, тем не менее, мог постоять за себя, был силён телом и духом. Но это был не тот мальчик, который беззаботно улыбался прохожим, а на вопросы друзей, зачем он вообще это делает, говорил: — Почему бы и нет? Может им приятно. Этот мальчик исчез, а вместо него осталась лишь пустая оболочка. Так теперь они считали, но это было не так. Чуя также хотел жить, как раньше, но почему-то страх встал выше всего этого. Боязнь снова показать, что его жизнь ненормальная, что она странная, местами отвратительная. Таких откровений он не хотел. Не хотел жалости. Он не понимал, что никогда не сможет выкарабкаться сам по себе, но помощь, которая была ему так нужна никто не смог бы оказать. И, казалось бы, верни веру в человечество, создай жизнь ещё лучше своей старой! Но он не мог. Доверие к людям он растерял, чувствия на щеке резкий удар материнской рукой, способность любить была потеряна, когда мама сказала: «лучше бы ты не родился», доброта была обронена в снегу, куда он уронил свои очки (раньше приходилось их носить), ведь матери не понравилось, что он сует нос не в своё дело, спрашивает о ее настроении и эмоциях. Она выталкивала его из дома, пока не открыла входную дверь и не выкинула на улицу зимой, а надежда была разорвана, когда мама точно также разорвала его холст, на котором он нарисовал ее портрет, где мама улыбалась, как раньше. — Эй, Чуя! Подожди! Анго, запыхавшийся, даже немного вспотевший, поняв, что Накахара остановился, согнулся пополам и пытался отдышаться. — Ты так быстро ходишь, ужас какой-то, — староста громко вздохнул и наконец начал восстанавливать дыхание. — Что такое? — Поинтересовался рыжий, — зачем ты за мной бежал? — Поговорить с тобой хочу, — Сакагучи наконец-то смог разогнуться, но теперь у него больно хрустнула поясница. Он тут же ухватился рукой за спину. — Вот что с тобой вытворяет твоя работа в школьном совете, — вдохнул Накахара, — Что-то важное? — Болтовня не о чём не в стиле Анго. — Нет, просто хочется поболтать, — удивительно это как-то. Анго? Поболтать? — Ты не против? — Нет, конечно. Навряд ли есть о чем, — хмыкнул Чуя. — Вообще-то есть. — Значит всё-таки по делу? — усмехнувшись, поправил его Накахара. — Извини… — Староста смутился. Он даже не понял, как его так смогли провести. Особенно от рыжего он этого не ожидал. Видимо, ему было неловко, что заговорил он с Чуей только из-за необходимости. Быть старостой сложно. — Ближе к делу, — парень сложил руки на груди, ожидая ответа. — Хорошо. Скоро начинаются важные конкурсы, проходящие прямо вместе с соревнованиями и я… Точнее не только я, преподаватель искусства тоже просил тебя нарисовать картину и послать ее на участие, ведь ты… — Накахара перебил его. — Нет. Ты знаешь, что я больше не рисую, — нахмурил брови Накахара. — Но не мог бы ты сделать исключение? Это правда очень важно и только на один раз! — Сакагучи сложил руки в молитвенном жесте, смотря на Чую щенячьими глазами. Вспомнив, как староста пытался спасти Чую на протяжении всего дня, он решил хотя бы задать уточняющий вопрос. Может это правда не настолько сложно? — Ладно. Какая тема? — вздохнул он. — Любовь. Глаза Накахары резко расширились, он развернулся и пошёл в сторону дома ещё быстрее. — Нет! — только и крикнул он, в попытке уйти от этого разговора. Уйти буквально. — Ну, Чуя! Портреты, натюрморты, пейзажи, абстракции, что душе угодно, в любом стиле и цветах, но главное, чтобы на тему любви, полная свобода самовыражения! Пожалуйста, сделай исключение! — Староста сиганул за Накахарой, пытаясь догнать его. Ещё чего не хватало. Чуя чуть не прыснул со смеху. Он? Нарисовать любовь? Да что это за день такой! Это же невозможно! Что за темы на творческие конкурсы дают школьникам?! Он не сможет нарисовать то, что не чувствует. Начав думать, Чуя немного затормозил и староста воспользовался этим, ухватив парня за запястье. — Никто правда не ждёт от тебя ничего гениального, пойми ты. Мы просим сделать тебя это лишь чтобы ты породил ещё одну картину. Если ты подумаешь над этим, а не примешь решение сгоряча, то я приму любое. Обещаю. Накахара высвободил запястье из хватки и задумчиво уставился в асфальт. — Срок сдачи? — не показав смятения все же спросил он. — Ты правда согласен? Спасибо большое. Так, сейчас, — Анго открыл ежедневник, где записывал все необходимое, — нужно сдать через месяц. Время есть и вроде достаточно, на время сдачи специально повысили срок в этом году из-за сложности темы. За месяц… придумать, нарисовать… Ужасный расклад, просто наихудший. Но делать нечего, скорее всего, Анго не примет отказа, просто спросил для вежливости, ну а вообще, не суть важно. Его просят «нарисовать», а не создать произведение искусства, которое точно сможет выиграть. Или оно подразумевается… Но тут Чуя вдруг задумался. — Стой, а почему бы не попросить, ну например, того же Сэтоши? — Я видел твои работы своими глазами, и они мне крайне понравились. — Но я уверен, что тебе показали старые, Анго. — А есть разница..? Конечно, Сакагучи не поймёт этого. Он крайне далёк от искусства, а особенно от живописи. Картины Чуи меняются со временем, словно картины Ван Гога: варьируются то от приближенных к натуре, то проходят через полное нарушение всех возможных норм и законов, делая пространство картины поломанным. Несомненно картины Накахары теперь были похожи на второй вариант. И не важно карандаш это, краски, неважно, какие краски, неважно холст или бумага - из под его руки стали постоянно выходить работы, сравнимые с работами сумасшедших. Изливание эмоций на своём творческом детище не всегда заканчивается хорошо. — Не думай об этом, я все сделаю, — наконец смирился парень и кивнул старосте на прощание, тот же радостно махал ему вслед рукой. — Спасибо большое! Я знал, что могу положиться на тебя! Если он сегодня весь день бегал за мной и пытался найти ради этого? Тряхнув головой, он постарался убрать эти мысли прочь. Как никак сейчас наступает «время мыслей» Накахары - прогулка домой. Идти по району, в котором находится школа - одно удовольствие: здесь красиво, деревья все оранжевые, да желтые, везде прибрано и стоят милые белые скамейки. На одной из них Чуя краем глаза замечает силуэт одного парня из его параллели: тот сидит и читает книгу и совсем не замечает рыжего. — Так вот, как коротает своё время самый умный ученик параллели? Удивительно. Я уверен, что книга в его руках - точно не учебник, — обдумал парень. Книгу по обложке он узнать не смог, да и не особо пытался, чёрт с ней. От Чуи укроется, что как только он прошёл мимо таинственного парня, тот перевёл свои фиолетовые глаза, устремив их прямо в накахаровскую спину. Губы тронет усмешка, и, нервно дёрнув рукой, он поправит свои волосы, закинет портфель на оба плеча и направится в противоположное Накахаре направление, напевая под нос спокойную мелодию.

***

Встать с кровати оказалось очень трудно, скорее всего из-за получения новых ранений вчера. Горло пересохло, а глаза сильно слезились от того, как в комнате было страшно накурено. — Фу, твою ж мать! Фёдор! — Дазай замахал кистью руки вокруг себя, отгоняя дым. — Ладно бы что-то нормальное курил или не такое вонючее, а ты куришь всякую дрянь! Хотя бы меня позвал! — Сделав ещё одну попытку сесть, у Осаму это наконец-то вышло, но как только он поменял позу, его лицо вдруг исказилось, будто он съел лимон. Грудь сдавила неприятная боль. — И куда ты подскочил, как здоровенький? — Поинтересовался парень, свесившись с верха двухъярусной кровати головой вниз. — Важнее то, какого чёрта ты снова махнулся со мной кроватью? — Приподняв брови, спросил парень. — Как бы я тебя туда затащил? Расскажи, в следующий раз так и сделаю. Может ты соорудишь катапульту, чтобы тебя наверх закидывать и, вообще, ломать тебе все косточки разом? — Наигранно заинтересовался Федя, — Ну ты подумай об этом хорошенько, — пожав плечами, он снова убрался на свой верхний этаж. — Ладно уж, ты прав, — Дазай откашлялся и постучал кулаком по доскам кровати сверху. — Да поделись сигаретой, жалко что ли? — Не жалко, держи, — моментально сверху вновь свесились две руки - одна с зажигалкой, другая - с сигаретой. Дазай принял эти дары из "небесных" рук и незамедлительно закурил. Надо бы открыть уже проветрить, а то ребенок не поймёт, зайдёт в комнату и задохнётся... — Слушай, я тут думаю… — Ого! — Заткнись, Федя, и дай договорить! — прикрикнул Осаму. — Правильно ли, что ты живешь в одной комнате со мной? Я имею ввиду, может лучше бы тебе жить в соседней? — он задумчиво выпустил струйку дыма в атмосферу комнаты, а после этого спешно заморгал, пытаясь справиться с слезами, которые были готовы покатиться из раздражённых дымом глаз. — Ты что, Боже упаси! Дай ребёнку свободное место, где он жить то хоть будет, как ему нравится! Со мной то такого не получится! — воскликнул голос «с неба», — Да и ты тут помрёшь без меня, — Фёдор презрительно хмыкнул и случайно поперхнулся дымом. Осаму хотел уже посмеяться и пожурить брата, но вдохнуть чистый воздух хотелось больше. Проветрить правда надо. — Эй, слушай… — начал было Дазай, но брат, в который раз, будто прочитал его мысли. — Я понял, сейчас открою. — Спасибо. И не заставил себя долго ждать. Достоевский, одетый в огромную белую футболку и чёрные длинные спортивные штаны спрыгнул со второго этажа, не используя лестницу вовсе, и за пару шагов дошёл до окна, полностью его распахнув. — Жить на первом этаж так странно, — пожал он плечами и в этот раз, как только забрался на верх, тут же слез, держа в руках несколько тетрадей. Позже он полез ещё раз, но тут уже достал небольшую клетку с ручной крысой. Дазая первое время от неё передергивало, но теперь он привык. Фёдор сел на кровать к брату, движением одной руки кинул его обратно в положение лёжа, что вызвало недовольное «Ай». — Ты глянь, — с этими словами он задрал футболку Осаму, показывая съехавшие бинты, а под ними прямо по верх шрамов - синяки, ссадины, на животе несколько околоопасных ран. — Мог не отделаться так просто в этот раз. Что за задания было? — Да какие-то идиоты из персонала были предателями. Спёрли у Мори из лаборатории снова какие-то препараты, да и разбавили, из колб всё разлили в таблетки, да и стали подгонять всяким «нуждающимся» в виде наркоты. Неясно, что за вещество было в этих самых склянках, но явно что-то галлюциногенное, дед мне ничего так и не объяснил, — Дазай поморщился, когда брат слишком сильно прижёг рану на животе, но дёрнуться и помешать Фёдору он не смел. — Вот и послал меня с отрядом. С бандитами разобрались, остатки этой фигни вернули, лабораторию тех ублюдков взорвали. Всё как обычно. — А ранить когда умудрились? — Мы стрелять сначала в лаборатории побоялись, вдруг что, а те воспользовались, да высунулись все разом, — Осаму на брата не смотрел. Рассказывать эти истории парень крайне не любил. Во-первых, это мало походит на приятную беседу, а во-вторых, после этих слов всегда следует одно и то же... — Взял бы меня с собой, этого бы не было… — Ну вот, опять. Фёдор поднимает на брата фиолетовые, крайне неестественные, но такие магические глаза, смотрит прямо напротив, а затем, видя, что оппонент недоволен данным высказыванием, резко отводит взгляд. — Сколько раз я должен повторить? — А Осаму уже устал это повторять. — Ты не участвуешь в этом. Я защищаю наше настоящее, ты - наше будущее. Учись сейчас, помогай нам с Рюноске, а потом поступи, да выучись. Обеспечивать нас на данный момент - моя задача. С этими словами он спустил руку с кровати, порылся в портфеле и достал оттуда пачку крупных купюр. Он положил ее на тумбочку и вновь полностью погрузился на кровать. Какое-то время они молчали. Фёдор намазал все раны мазями, перемотал брата бинтами во всех необходимых местах. — Всегда удивляюсь, как на твоём лице не остаётся и ссадины, — усмехается он и открывает клетку с крысой, до этого стоявшую на полу, и бережно берёт животное в руки. То сразу начинает его нюхать, активничать и тычется мордочкой в его ладони, желая внимания. — Коля так рад, — это действо вызывает улыбку даже у такого человека, как Осаму. Он знает, что его младший брат души не чает в животном, которое Дазай сам почти год назад и подарил ему на день рождения после того, как несколько раз, говоря о домашних животных глаза Фёдора сияли, как только он заговаривал о крысах. В слух же лежащий лишь выдал: — Твоя любовь к русским именам тебя погубит, — и тихо смеётся, видя непонимание брата и даже будто слышит: «Да в чем твоя проблема с русскими именами? Или моё тебя тоже смущает?». Дазай все же вновь садится на кровати. Да, двигаться с такими ранами не лучшее решение, но когда это могло его остановить. Парень кивает брату на деньги на тумбе, а в слух лишь говорит: — Купи всё, что нужно, не трать много, и спроси, нужно ли что-то мелкому. Фёдор на это кивнул и встал с кровати. Крыса после недолгой дрессировки вновь отправилась в клетку. Раненый ухватился за руки брата, которые тот ему протянул и поднялся. Головокружение парня всё же настигло, и он слегка покачнулся, но Фёдор тут же его поймал. — И куда ты собрался в таком виде? — Недоверчиво поднял тот бровь. — В школу, куда же еще, — пожал Осаму плечами. — Тебе всего шестнадцать, а такие серьезные причины не ходить в школу, а ты и не пользуешься, — цыкнул тот. — Ты что, дурак? — Сам знаешь, задание, — раненый наконец смог встать ровно. Головокружение прошло, а боль стала полегче, хорошо что Фёдор неплох в медицине. — Последил я за твоим «заданием», - фыркнул Достоевский, — и всё с ним нормально! Боже, никуда он не денется! Осаму на это лишь вздохнул и пожал плечами. — Такой приказ, я здесь не при чём. Парень посмотрел на часы. Самое время идти и будить младшего. Заходя в комнату, старший обнаруживает, что двенадцатилетняя пуговица уже встала, сделала зарядку, собралась, застелила кровать, причесалась, вытащила себе из шкафа одежду и аккуратно положила на кровать. Комната Акутагавы всегда была самой потрясающей комнатой этой душной квартиры. Она вся в светлых тонах. Тяжелые шторы распахнуты, окна прикрывает лишь белый тюль. Здесь воздух чистый (Рюноске периодически проветривал комнату), но в ней тепло, огромная кровать в углу, стоящая у окна, идеально застелена, над ней висит белый ловец снов, когда-то подаренный братьями в период, когда ему снились кошмары. На прикроватной тумбе не стоит ничего, кроме светильника и будильника. Далее, у противоположной стены стол, а над ним магнитная доска с прикрепленным расписанием, несколькими фотографиями братьев всех вместе, какие-то пометки о делах, обязательных к выполнению. Дальше по этой же стене белый комод. А на нем также ничего, лишь аккуратная стопка книг для школьного чтения. Наконец заметив старшего, Акутагава быстро повернулся к нему, а в его глазах засветилась радость, ведь он смотрел на свой номер один пример для подражания - старший брат. Всегда сильный, весёлый, надёжный и умный, который знает, что делать в любых ситуациях! Ребёнок всегда мечтал быть таким же, когда вырастет. — Осаму, доброе утро! — Мальчик с разбега обнял брата и повис на нем. Конечно же, Дазаю было очень больно, но расстраивать ребёнка и отталкивать его страшно не хотелось. Конечно, он знал, что младший его очень любит. С одной стороны это льстило, с другой же - ребёнок просто не мог понять, как мало он о своём брате то знает. Да и с третьей стороны, старший считал, что любви явно не заслужил, он часто реагировал на мелкие ситуации излишне холодно из-за необходимости часто выключать эмоции. На помощь неожиданно пришёл Фёдор, который также появился в дверях и объяснил, что братик Дазай повредил спину и ему немного больно. — Молодец, Федя, — подумал оправданный, — врёшь и не краснеешь! Да ещё и с таким честным ебалом! Конечно же, Рюноске, услышав это, тут же отпустил брата и извинился, явно расстроившись. К слову, его хватка была очень сильной. В голове Дазая лишь пронёсся вихрем их с Фёдором разговор четыре года назад: — Нет, Федя. У ребёнка должно быть спокойное и счастливое детство, как у всех обычных счастливых детей... В тот день Дазай напился после задания, на котором снова пришлось убивать. Он пришёл буквально испачканный в крови. Хорошо, что ребёнок спал и им удалось бесшумно осесть на кухне, где Осаму тут же попросил брата дать ему бутылку виски. Тот, разумеется, отказал, аргументируя это возрастом, ведь Дазаю на тот момент было лишь двенадцать. Наученный пить в обществе преступников из своей организации, парень сам нашёл бутылку (которую сам же притащил когда-то, ведь это был подарок от начальства) и начал пить. Пил и пил. Голова болела, как и всё тело, как и душа. — Но он должен уметь защитить себя! Научи его тогда хотя бы ты, — Фёдор всё не мог уняться, не понимая, что детство, в котором нужно бороться отвратительно, хотя оба они так и выросли. — Посмотри на нас, — Осаму провёл пальцем по краю стакана, — мы же с тобой явно не такие, какими должны быть. — Что ты имеешь ввиду? — Достоевский явно не понял, к чему он клонит, но подумав минуту, ответил. — Ты прав. Никакие дети не занимаются таким, как ты в двенадцать. Никаким детям не надо спасать семью в возрасте шести лет и продавать свою жизнь... Но... Чему мы тогда вообще можем научить его... Конечно же Фёдор тоже устал. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — И ещё, Фёдор… — Дазай стал ещё серьезнее, хотя казалось бы, куда? — Болезнь может снова дать знать о себе. Расслабляться нельзя. Не сейчас. — Я понимаю. Прости, я сказал полный бред. С этими словами он встал и вышел из-за стола и направился в их общую комнату. Они вдвоём могли говорить так откровенно лишь друг с другом, но хоть Дазай не притворялся, всё же открыть душу полностью не мог. Он должен нести это сам. Только он и никто другой. Конечно, Фёдор плакал. Дазай слышал его всхлипы через стену, но сделать ничего не мог. Они оба хотели сохранить жизнь младшего и хрупкого брата прекрасной, но навряд ли это выйдет настолько легко, как хотелось бы. Не могут решить, что лучше, не могут понять, как стоит его воспитывать. Возможно была бы здесь мама… Было бы проще. Но её нет. Уже как шесть лет. Дазай допивает содержимое кружки, а рука так и тянется треснуть ее об стол, чтобы разлетелась в осколки, чтобы эти осколки все полетели и врезались в его собственные руки, чтобы ему было больно. Дазай больше никогда не хочет быть близок к потере семьи. Но для этого нужно выполнить задание - одно главное и много других, в которых придётся страдать, убивать, возможно, умереть самому. Но Осаму выдержит. Пока есть ради чего, всё выдержит. Тогда-то он и увидел нож на столешнице, которым Фёдор что-то нарезал, а когда помыл, забыл убрать. На пьяную голову не пришло мысли лучше, чем использовать этот нож. Стереть из головы кровавую пелену не выходило. Трупы людей из своей организации, из чужой, тёплая кровь, которая попадала на него и жгла его собственную кожу. Крики, которые будто доносятся из преисподней... Каждая новая операция похожа на ещё больший бред, чем было в прошлый раз. Подписывать контракт с тем Дьяволом было ошибкой. Почему-то он вспомнил то, что хотел забыть. В голове будто сами прорезались слова, от которых начинает тошнить. «Не волнуйся, Дазай, больно не будет». — Не волнуйся, Дазай, больно….. не будет… — Плечи передёрнуло, а из глаз полились слёзы, но они будто принесли облегчение. Плакать просто так у Осаму никогда не получалось. Когда спустя время Фёдор решил проверить, как там пьяница, то увидел лишь пугающую картину. Его брат, будто мясник кромсал сам себя. С тех пор Осаму носил на запястьях бинты»... — Эй, все нормально? — Федя тряхнул брата за плечо и посмотрел ему в глаза. — Тебе нехорошо? Ты бледный какой-то. Рюноске испугался, что виной всему - он, но старший лишь опустил ладонь ему на голову и потрепал его волосы. — Все нормально, просто задумался, — улыбнулся он младшему, — тебе разве не пора в школу? Не опаздывай. — Если будем ходить вместе, то никто не будет опаздывать! — Надул щеки маленький ребёнок. — Я хочу вместе с вами ходить! — Но ты знаешь, что не стоит, — заметил средний. — Но вы никогда не говорили почему! Вы же даже запретили рассказывать кому-либо, что вы - мои старшие братья! — Акутагава расстроился, о нет, этого то они и боялись. Эта излишняя капризность у него точно в маму... — Если хорошо отучишься сегодня в школе - расскажем! — Осаму чуть не заржал в слух, видя лицо среднего. Оно было похоже на непонимающий эмоджи с его телефона. — Обещаете? — Конечно! — Дазай щёлкнул его по носу. Рюноске рассмеялся и, явно довольный таким раскладом, понёсся на кухню, где его уже ждал завтрак. — И что ты придумаешь за это время? — Удивился Достоевский и нацепил ушанку на голову. — Не я, — янтарные глаза сверкнули и Осаму, хлопнув по плечу брата пошёл приводить себя в порядок, — а ты. Оставшись один на один с собой в комнате, Фёдор лишь вздохнул. — Пиздец, опять я… — И в тишине покинул комнату, шепча проклятья.

***

Первый - уходит Фёдор. Он та самая умнейшая сволочь параллели, которой все завидуют. Перед уходом, он положил на кровать брату тетради со сделанным домашним заданием, и собрав портфель, одевшись (разумеется не по форме, его слишком любят, чтобы гнать в шаблоны) вышел из квартиры. Второй - уходит Рюноске. Он, быстро позавтракав, вернулся в комнату и переоделся, приведя себя в порядок. В зеркало он почему-то смотреться ненавидел, поэтому Осаму пришлось поймать его в коридоре и поправить выбившиеся пряди волос. Мальчик накинул куртку и вышел из квартиры. Конечно же, они никогда вместе не ходили. Из-за разных отцов им всем дались разные фамилии. Маму искали родственники, а она не желала передать свою фамилию и навлечь на детей беду. Вот и получились Дазай, Достоевский (история его фамилии самая интересная) и Акутагава. Но не то, чтобы это неудобно. Вполне прикольно. Они не попадаются в школе на этом и могут спокойно существовать раздельно. Внешне они также мало похожи. Для Осаму в этом отдельный плюс. Ох уж этот его профессионализм. А последним квартиру покидает Дазай. В школах он всегда опаздывал и прибегал после начала урока, но тут новая школа, как никак, и вчера он как раз думал, как бы ему там себя вести, но видя, что душнил там итак полно, решил вести себя, как раньше. Значит шут и скоморох. Отлично. Подобное решение имело две абсолютно разные стороны. С одной - привычный образ всегда удобнее носить, прямо как обувь: вот ты разносил, допустим, кроссовки, теперь тебе чертовски удобно, а это явно хорошо. Точно также Дазай поступал со своими масками: чем дольше носил, тем лучше сидели, но со сравнением с обувью он, наверное, переборщил. Вот уже Осаму спокойно идёт по парку. Погода нифиговая, вполне тепло, ни душно, ни влажно, хорошо сбалансировано. — Значит день сегодня будет, — парень задумчиво пнул камушек, который попался ему под ногой носком кроссовка (в самом деле, что за день такой), — дерьмище полное… Не успел он даже просто додумать мысль, как в него влетел юноша, да ещё как - всем телом. Мальчик был значительно ниже Дазая, лицо скрывала кепка, а сам он был одет в какую-то сине-голубую форму, напоминавшую форму почтальона. Он отстранился, видимо, ощущая неловкость, перешёл с ноги на ногу и, поклонившись, протянул Осаму белый конверт, словно школьница, пытающаяся признаться своему «единственному» в любви, и какую-то плоскую посылку. Осаму немного наклонился, пытаясь рассмотреть лицо ребёнка, но тот, фыркнув, дрожащими руками вжал в грудь парня посылку и убежал прочь. Дазай рефлекторно поймал вещи, насильно всученные ему и обернулся вслед мальчику. Когда же Мори перестанет слать его, несчастного мальчишку на побегушках, куда ни попадя. Даже посылки заставил разносить. Он вздохнул и раскрыл конверт. Жду тебя сегодня после школы. Расскажу, что делать с этим позже. Старпёр обнаглевший. Парень хмыкнул и, сжав письмо рукой, сунул его в карман чёрного плаща, а посылку кинул в рюкзак. — День сегодня точно будет ужасным.

***