Что-то будет (не) у нас

После взрыва выжившим не досталось ни почестей, ни сочувствия. Доктора с алхимией, штыри в переломанных конечностях, боль, липкие зелья. В ранах они жглись, как чистый перец прямиком из Ноксуса. Яд разъедал то, что не доглодало пламя — так это ощущалось, не больше и не меньше. Выживших складировали на площади в полусотне ярдов от руин Башни Совета. Пилтовер оказался удивительно слабым и уязвимым. Одна большая рана — и вот, он уже скрючился, умирает. Это была своего рода мутация, которую не стоило сохранять. Под тела подкладывали не слишком чистые тряпки. Иногда рядом оказывался умирающий — сплошное кровавое месиво с густым медным запахом. С медью мешалась моча и экскременты. Тошнотворное облако боли, почти как миазмы уровня Сточных Ям. На Антресольном и то пахло лучше. Не стоило винить алхимиков и врачей. Их не хватало. Взрывом разнесло всего лишь одно огромное здание, но метеоритный дождь, словно проклятие богов из Бездны, обрушился на весь город. В эпицентре оказались богатые особняки, поэтому сейчас на грязных простынях, в лужах собственной крови и сукровицы — хорошо если только этих телесных жидкостей, — умирали те из Пилтовера, кто ничего не боялся, ничего не хотел знать о страданиях. Богатые и благополучные — вот, кем они были, пока взрыв не перевернул мир вверх дном. Сочувствовать им не получалось. В ушах еще звучало джейсово «Это всего лишь Заун». Пилтовер никогда не считался с потерями подземного города под городом, и за годы в Академии, в Совете, в авангарде прогресса, Виктор так и не научился отделять себя от ржавых балок и пахнущей серными испарениями воды Антресольного Уровня. Что ж, сейчас он умирал где-то здесь, среди богачей, превращенных в перемолотый мясной фарш. Справедливости нет, знал Виктор. Если бы она существовала, мир не делился бы на Заун и Пилтовер. Виктор выигрывал у многих: он привык к боли. Очередной штырь в покалеченной ноге — прикрепить хрупкие кости друг к другу, зафиксировать бинтом и гипсом. Огненные зелья выедают кровь и плоть, но вместе с ними — грязь. Виктор, по собственному мнению, не стоил заботы докторов и алхимиков: ему все равно осталось немного. Ресурсы нужно распределять грамотно. Но он был выжившим, и хотя никому из них не досталось почестей, они получили самое главное — жизнь. Виктор ее не заслуживал. Не после того, как превратил Скай Янг в горсть пепла. Виктор хотел выиграть себе немного времени, чтобы заставить хекстековое ядро служить людям — план был хорош, а покалывание пепла в пальцах — нет. Он все думал: почему Скай стала сухим прахом? В человеке до семидесяти пяти процентов воды. В мужчинах меньше, в женщинах больше. Из воды состоят клетки. Если тело сгорает заживо, пепел жирный, маслянистый, с характерным чуть глянцевитым блеском. Он видел такие — не трупы даже, то, что от них оставалось; у Синджеда в лаборатории и не только. В Зауне мертвецов сжигали порой в тех же плавильнях, где люди работали всю свою жизнь. Из праха создан, во прах вернешься. Послужишь напоследок. Для чего послужила Скай? Чтобы он сейчас лежал здесь на простыне, которая когда-то была белой и чистой, на ней сохранились золотые вышивки вензелей, пока большая часть Совета тоже стала пеплом или кусками разрезанного мяса под белыми осколками мраморной башни? В этом никакого смысла, решил Виктор. Он умрет. Он собирался прежде уничтожить хекстек-ядро — с ним случилось нечто странное, и после того, как эта магическая тварь сожрала Скай, она не заслуживала шанса, — а теперь? «Я не знаю». Кое-что он, впрочем, знал. Когда поравнялась измученная девушка в залитой кровью и запачканной гарью одежде — в правой руке пила для костей, на нем кровавые потеки, кому-то срочно проводили ампутацию, Виктор протянул к ней руку. Левую, правая не работала, ее запечатали гипсом: — Кто… выжил? — Простите? Девушка посмотрела на него без тени узнавания. Тот День Прогресса, когда они размышляли о перспективах, отдалился на миллионы лет. Будущее рассыпалось еще одной горсткой сухого пепла. Но Виктор все-таки сумел назвать имя: — Джейс. Девушка нахмурилась, словно имя оказалось незнакомым. Но Джейса Талиса знали все, это он был символом прогресса — юный гений, советник, лицо нового мира или, по крайней мере, Пилтовера. — Он жив, — смилостивилась врач-алхимик. Потом она исчезла в красновато-белом тумане, что стлался по площади; Виктор все пытался понять — это настоящий туман или его воображение, галлюцинации контуженного разума. «Жив». Виктор закрыл глаза. Пилтовер после взрыва был изуродованным калекой: Башня и большая часть ближайших домов полегли руинами. Потом откроются, словно кости в открытом переломе, обломки дерева, останки мраморных статуй и горельефов, колонн и взвесь битых витражей. Пока царил туман, а раненых складывали просто на улицах, потому что было их слишком много, некуда больше тащить. Небеса казались багровыми. Нет — лиловыми, как жадное ядро хекстек. «Его нужно уничтожить». «Или…» — Или нет, — сам себе сказал Виктор, закрывая глаза. Он знал, как следует поступить, и все же простые слова — «он жив», — означали возможность подумать, подождать, а потом объяснить все Джейсу. Наверное, так и сделает. Грохот взрыва все еще звучал в ушах. Контузия, должно быть, предположил Виктор, но в его случае еще одна ступенька к неизбежной смерти ничего не значила. Был взрыв — и смерть. И хекскор. Уцелела ли лаборатория? Да, тут же ответил себе Виктор. В противном случае, от Пилтовера — а может, от Зауна тоже, — не осталось бы и камня на камне. Что ж, тогда можно продолжать. Виктора разбудил голос Джейса. Сквозь все тот же туман и забытье, он не сразу сообразил где находится, что произошло. Обрывки невнятного и липкого, как отравленные воды подземных сточных канав, сна стекали медленно. Виктор попытался сесть, забинтованная рука мешала, искалеченная половина тела костями и бесполезным мясом валялась на все тех же грязноватых простынях. Снаружи однако же туман рассеялся. В солнечном свете разгромленный город — рухнувшая Башня, обломки особняков, дырявые крыши и выкорчеванные с корнем деревья, словно после шторма, — смотрелся непристойно. Как вскрытый мертвец посреди обеденного стола. Виктор скользнул глазами: раненых вокруг стало гораздо меньше. Кто мог, предположил он, ушел своими ногами. Кого-то забрали родственники и друзья. Чуть поодаль валялась окровавленная тряпка. «Не всех — живыми». Голос Джейса приближался. А потом появился и он сам — несколько ссадин на лице, рваная одежда, заляпанная чужой кровью. Не своей, двигался Джейс резко и чуть дергано, но без скованности раненого. — Как ты вообще здесь оказался? Виктор не знал, что ответить. Он вообще не хотел отвечать, перед глазами, застилая всколоченного Джейса с глубокой ссадиной поперек правой брови на лице, вспыхивало лиловое зарево хекскора. Виктор промолчал. Хотелось завернуться в тишину и туман, но на обломках металлических изразцов, сломанных решетках и в оскверненных лужах бывших фонтанов золотились солнечные лучи. Виктору яркий свет не нравился. Он показывал все самое уязвимое, жалкое, никчемное — вроде проседающих под собственным весом особняков. На их крыши рухнуло по куску башни. Вон там обитое бархатом кресло с витым золотом ножек и вспоротым красным брюхом сидения. Среди окровавленных тряпок, пустых флаконов из-под зелий почему-то лепестки цветов и зеленые листья. — Все кончено, — сказал Виктор, наконец. У него плохо слышало левое ухо. В нем что-то скрипело и булькало. Трудно сказать, брала ли свое болезнь или последствие контузии. — Это ведь Заун сделал? Джейс нахмурился. Потер правой ладонью левую: Виктор заметил сбитые костяшки, но эти ранки успели поджить. — Миротворцы считают, что да. Там эти двое. Кейтлин Кирамман, а с ней… — Вай. — Ты ее знаешь? Сам Джейс — да, сообразил Виктор. И довольно близко. Он пожал плечами. — Они говорят, что это сделала девушка из Зауна, у нее хекс-кристалл, так что мы в полной… Джейс прикусил язык. Виктор не выдержал и засмеялся. — Помоги мне дойти до лаборатории, Джейс. — В Бездну лабораторию. Сейчас тебе надо отлежаться. Виктор вскинул на него почти недоумевающий взгляд. «Отлежаться», он это серьезно сказал? На языке крутилось мерзкое: каждый час забирает у меня время. «Отлежаться» не выйдет, этот кусок мяса, мое тело, способен только гнить, почти как труп на жаре. Он промолчал. — Пару дней, не больше. Надо работать дальше. Джейс наклонился к Виктору. Тот ненавидел такие моменты: запах пота и крови, живого горячего тела. Напряженные, натянутые мышцы. Его, Виктора, вес для Джейса, вероятно, неощутим вовсе, зато шумно сопит над ухом, стараясь обхватывать костлявую, переломанную и уродливую куклу как можно бережнее. Сердце билось ровно и мощно, кровь поступала во все органы. Жизнь могла быть красива. Или отвратительна. Чаще все же последнее, решил Виктор, когда попытался сделать хотя бы шаг, повис на Джейсе, но и этого не получилось; тот просто держал его, вот и все. Трость куда-то пропала. Чтоб ей провалиться. Ах да, точно. Уже.