Сухоцветы

      Лето 1985-го в Нью-Гэмпшире ощущалось на языке шипучей сладостью новых лимонадов Calipso, гудело из каждой магнитолы хитом Wham! «Wake me up before you go-go» и отзывалось в памяти бесконечными душно-жаркими июльскими вечерами под белесым от всполохов разноцветных огней мегаполиса небом. В моде снова были «вареные» джинсы, а вся молодежь таскала в кошельке по соседству с презервативами абонемент на аэробику. Лозунг «Make love, not war» стал символом десятилетия. Из каждой щели била жизнь: взбалмошная, слепящая яркостью, отбивающая ритмом «Take on Me».       Ни жара, ни мода, ни совершенно новый, пьянящий привкус свободы не трогали хмурую обитель, сокрытую от внешнего мира километрами густых хвойных лесов, раскинувшихся на северо-востоке штата. Это место знали, как пансион при монастыре имени святой Марии Магдалины. Слухи о нем ходили скверные. Мрачное здание, принадлежавшее, давно разорившемуся и канувшему в небытие, роду, представляло собой картину недоброжелательную: белесый кирпичный фасад в язвах сырых подтеков, зияющие из темных ниш пустые глазницы окон с, погрызенными временем, истрепанными ветром, рамами, провалившаяся внутрь черепица крыши. Еще страшнее выглядели обитатели этого места: хмурые тени сестер, худые, с потупленным к земле взором, лица учеников. Монастырь служил пристанищем этим детям, оставшимся без крова и родителей. Здесь они получали дом и Бога в своей душе. Так говорили. Но поздно ночью, когда ветер выл сквозь щели между стенами, а босые ступни, ледяные и мокрые, путались в простыне, в душе оставался лишь страх. Чувство, которым каждый из этих детей пропитался насквозь.       В этом Богом забытом месте о Боге вспоминали не менее семи раз в день. В то утро, кое-как наспех помолившись после скудного завтрака, Дилан, сославшись на дурное самочувствие, направился к спальням, всеми силами изображая на лице страдание. Их приучили врать. Врать в молитвах о том, что они благодарны находиться здесь, о том, что черствого тоста с тарелкой застывшей овсянки хватает, чтобы назвать себя сытым. О том, что их души навеки принадлежат Богу. Большинство из них понятия не имело, о каком «боге» речь. Но все было лучше, чем мерзнуть на улице, укрываясь в подворотне сырой картонкой.       К тому же, выживать здесь вполне можно было.       Свернув по коридору к лестнице, Дилан краем глаза выцепил силуэт монахини. Притаился, просто застыв на месте, вслушался. В тиши монастыря, при должной концентрации, можно было услышать, как звенит пила лесорубов, живущих в соседней деревеньке. До нее была где-то три мили.       Стук приземистых каблуков чуть помедлил, повернул куда-то вбок, ненадолго становясь тише. Тут снова послышался — громкий, четкий. Монахиня прошагала по коридору мимо Дилана, не заметив его в тени ниши. Он осторожно вынырнул из убежища, шмыгнул мимо лестницы в то крыло, куда преграждала путь монахиня. Длинный коридор упирался в тупик: монахини думали, что это так. Замок со старой двери сняли еще до того, как Дилан здесь оказался. Он не мог вспомнить, как давно это было. Вся жизнь «до» казалась расплывчатым серым пятном. То был уже не он. Какой-то другой он.       За дверью находилось нежилое крыло монастыря — там много лет назад обвалилась крыша, и, поговаривали, перекрытия давно на ладан дышат. Дилан пренебрежительно фыркал на это замечание: «Здесь все на ладан дышат. На что еще нам тут дышать?», — и раз за разом приходил сюда, стремительной опрометью удаляясь подальше от монахинь и приглушенного хора голосов, проговаривающего молитвы.       Пол в этом крыле был выложен старым сборным паркетом, прогнившим от времени. Наступать здесь нужно осторожно, с умом, иначе рискуешь ухнуть в подпол, а оттуда хрен вытащишь. Хорошо еще, если ничего не сломаешь. В том году так провалился один из мелких. Ногу просадило металлическим прутом, перебило сухожилие. Дилана тогда наказали, он не приходил дня два, а когда пришел, то и заметил-то не сразу — дыра в полу оказалась сбоку, там, куда сам Дилан не подходил и близко. Заметить — заметил, а толку? Мальчик истек кровью.       Проходя мимо пустых проемов дверей, стоило быть осторожным. Не все здесь были психически здоровы. Вернее говоря, не все в одинаковой мере нездоровы — некоторые сильно выбивались из общей массы. Самых странных жителей монастыря притягивало это крыло, а потому сбоку могло прилететь что угодно, начиная от старого стула с подранной обивкой, и заканчивая вполне себе острым ножом, украденным с кухни. Всякое здесь случалось.       В одной из таких комнат было темнее, чем в остальных — здесь оконный проем был заколочен досками, а поверх заботливо обклеен каким-то тряпьем, чтобы не пропускать мороз в помещение. Посреди комнаты лежала круглая столешница, треснувшая напополам. В углу стояла ее ножка — длинная, резная, с причудливым узором, вьющимся по спирали. Обитательницы эту ножку очень любили, считали чуть ли не верхом красоты, запрещали трогать. Вместо стульев рядом с неполноценным столом плашмя лежал выцветший подлокотник дивана, рядом постелили пару картонок. На одной из них из старого тулупа было сложено какое-то подобие гнезда. Дилан не знал, как выглядят оригами, но в этих причудливых сгибах старой стеганой ткани он находил с ними сходство.       Главное действо здесь всегда происходило у стола. Вокруг него толпились, сидели на корточках, кому не хватало посадочных мест, клонились ближе, чтобы ничего не упустить. Здесь были карты. В них играли: девушки знали мало игр, но Дилан, за разрешение играть без очереди, научил их покеру. Особые умелицы гадали, рассказывая желающим судьбу. Врали, конечно: одна из девиц однажды нагадала Дилану скорую смерть, и он выбил ей зуб.       В эту комнату сложно было попасть: нужно было получить приглашение или заинтересовать ставкой. Заправляли всем девушки из «старших», хотя на какие-то реальные классы, как в школе, в монастыре никто не делился, и сложно было понять, кто уже считается старшим, а кто еще маловат. Год назад Дилану стукнуло шестнадцать. Однажды он услышал, как в разговоре его обозвали «мерзким старшаком», и жутко загордился.       Главной в «игральной» считали Геллу — заносчивую, — насколько может быть заносчивой ученица монастыря, — длинную девицу с вытянутым лисьим лицом, копной черных кудрей и такими же пронзительно черными глазами, узкими не то по природе, не то от вечного презрительного прищура. Почему главная именно она, Дилан точно не знал. Просто за ней всегда тянулась верная стайка девчонок, хихикающая ее шуткам тайком от строгих монахинь. Просто Гелле принадлежала затертая колода и спрятанная под блузку баночка на нитке, из которой она то и дело высыпала на стол заветную белесую пыль и под восторженные взгляды присутствующих втягивала носом все до последней крупицы, отборно ругая трещины в деревянном покрытии, в которых волшебная пыль неизбежно застревала.       Дилан точно не знал, к какой конкретно церкви относится их монастырь, да и вообще смутно в них разбирался. Но никаких делений по половому признаку здесь не было: девушки учились с парнями, спали в общих спальнях, дрались наравне, иногда даже превосходя по силе. Дрались, к слову, здесь почти все. Их растили, как свору щенят, а потому свои разногласия они решали так же.       Иногда, когда больших игр не устраивали и приходили лишь Гелла со свитой, девчонки разрешали посмотреть на сиськи. Но редко, да и Дилану быстро наскучило — все девицы, как одна, были тощими, а грудь — плоской, почти такой же, как у самого Дилана. Он старался сделать вид, что возбужден — так, ради приличия. Не обижать же девчат. Но удовольствия они ему мало доставляли, даже если худые замерзшие пальцы лезли подержаться за член.       Все выходило как-то скомкано и отдавало пустотой в груди. Порой он тихонько делился с девушками из этого крыла своими чувствами, и ему отвечали тем же. Пустота их роднила. Они подолгу заворожено прижимали руки к груди друг друга, стараясь нащупать биение сердца, просто чтобы удостовериться, что оно там правда есть. И каждый раз, нащупав, отрывали руки и взгляды, отшатывались в разные стороны. Это ощущалось куда интимнее, будто ему самому, Дилану, только что в грязных ботинках забрались в самую душу, оставив грудную клетку нараспашку.       Потому он перестал приходить к ним. И, спеша по коридору, проскакивал без сожаления знакомый дверной проем, пробегая дальше, перебирая под подошвами верную, зазубренную наизусть комбинацию досок. Нырял в единственную комнату, где дверь все же была, плотно затворял ее за собой. И замирал. Завороженно глядел на изгибы обнаженного тела, застывшие в витраже окна — величественная нимфа, оголенная, юная, пышущая здоровьем и силой. Не такая, как здешние девчонки. Мягкая. Лицо ее, озаренное загадочной улыбкой, было обращено к выбитому проему соседнего окна. Там когда-то был запечатлен юноша, почти такой же поражающе прекрасный, как нимфа, только без лица — как раз туда попал, брошенный кем-то, камень, оставив нимфу улыбаться скрюченным ветвям старой яблони, виднеющейся на той стороне.       Дилан дрочил быстро, лишь чуть спустив потертые серые брюки и белье. Взгляд то и дело приходилось отводить, опасливо оборачиваться на дверь. Он привык к смеси страха и наслаждения. В этом месте почти всё смешивалось со страхом — каждая эмоция, даже самая светлая, пополам с ядом, прожигающим изнутри. В закрытом крыле эмоции подмешивались сразу в страх. Дилан знал: угроза есть, и она отнюдь не эфемерна. Она шуршала тканью брюк, перекрикивалась в коридоре с возмущенным писком девчонок, доносилась тяжелыми шагами. И приходилось замирать, даже если очень хотелось продолжить. Замирать и ждать. Пронесет ли на этот раз?       Сегодня, юркнув в комнату, Дилан обомлел, застыв на месте. Рядом с нимфой красовалась дыра. Не как прежде, обрамляемая силуэтом красивого торса, завораживающими изгибами бедер с проступающим рельефом мышц. Там больше не было ничего. Лишь на полу, прямо у ног чарующей незнакомки, лежала груда стекла, некогда бывшая ее возлюбленным.       У Дилана перехватило дыхание. Он изо всех сил напрягся, силясь вздохнуть: один раз, второй, третий. Наконец он тяжело протяжно выдохнул и этот звук перерос в сдавленный вой. Дилан не заметил, как потекли слезы, помнил лишь, что щеку, где был порез, сильно защипало. Он весь согнулся, сел, прижимая грудь к коленям. И заплакал, сам не понимая почему.       Когда эмоции отступили, он на удивление холодно поднялся и подошел к осколкам. Глянул на нимфу. Та продолжала улыбаться, глядя в пустой проем. Она больше не казалась ему привлекательной. Что-то тупое появилось в ее взгляде. — Ну ты и дура, — произнес он каким-то не своим, на удивление отстраненным голосом.       Присел на корточки, стал медленно разгребать пальцами стекло. Какие-то из осколков были совсем мелкими, в каких-то можно было отличить темные линии контура. Запустив пальцы в низ кучи, Дилан выудил самый большой осколок. Это был глаз. Красивый, выразительно изогнутый, такой же черный, как у Геллы. Только не злой. Нет, его обладатель был добрым, если не сказать добродетельным. Дилан улыбнулся ему, любовно спрятал подальше во внутренний карман, не замечая, что оставил на воротнике куртки кровавые отпечатки собственных пальцев. Это было неважно.       Он поднялся, не глядя по сторонам двинулся прочь. Отсутствие юноши настолько потрясло его, что он и вовсе забыл, почему здесь и зачем приходил. Последнее место в этом проклятом мире, где он не чувствовал пустоты в груди, исчезло. Весь мир стал этой пустотой.       Носок ботинка зацепился за что-то. Это что-то звякнуло. Дилан безразлично глянул на камень, откатившийся в сторону. Ни одна эмоция не появилась на лице. Он лишь сжал булыжник в руке, так сильно, чтобы пальцы заломило от боли. И, не примериваясь, не просчитывая, куда попадет, развернулся и швырнул камень в окно. Послышался звон. Теперь из двух окон открывался вид на старую яблоню с мелкими зелеными плодами на скрюченных ветках.

***

      Когда после общей вечерней молитвы, ученикам сообщили, что они едут в лагерь, Дилан подумал, что для шутки не хватает какого-то забавного поворота. У монахинь вообще с юмором было плохо. То ли они считали его грехом, то ли просто были неспособны смеяться от рождения, как рождаются дети глухими или немыми, но факт оставался фактом: услышать от монахинь шутку было в новинку. Дилан подумал, что все начинания нужно поддерживать, потому натянуто хохотнул. В гробовой тишине вышло слишком громко. Сестра обернулась: — Мистер Мур, у вас есть что-то, чем вы хотите поделиться со всеми? — по ее строгому тону было ясно, что если что-то и есть, то лучше Дилану об этом смолчать. Он подумал безрадостно: «Дилан Мур. Кто-то потрудился. Выбрать еще более дебильное имя не вышло бы,» — и потупил глаза, дабы не вызывать больше гнева сестры. Ему не нравилась эта мягкая фамилия, вызывающая умиление девчонок, сквозь хохот просящих: «Помурчи нам, Мур!». Он не знал, как мурчат, знал, что так делают коты, но в лесу водились только белки и лисы. Кота он никогда не видел.       Монахиня, позабыв о Дилане, равнодушно продолжила: — Мы не слишком довольны сим обстоятельством, но один бескорыстный человек, да благословит Господь его душу, решил профинансировать ремонт в нашем монастыре, а потому вас нужно будет переселить куда-то на время. Этого его идея, — она замялась, явно подбирая корректные слова. Наконец вздохнула, улыбнулась еще меланхоличнее. — Мы не в праве критиковать. Завтра на заре мы все помолимся за его душу, а после вы отправитесь в путь, — голос ее был тихий и монотонный, как размеренное тиканье больших напольных часов в классе. Сама она была сухенькой старушкой, впрочем, довольно высокой и статной для своего почтенного возраста. Нельзя было точно сказать, сколько сестре Патриции лет. Однажды Дилан видел, как во время молитвы черный платок съехал с ее головы и оголил седую косу. — Сестра, — позвала Гелла. Она старалась придать голосу кротости, но в нем проступила дрожь волнения. Спешно, не дожидаясь, пока сестра Патриция кивнет, Гелла выпалила с придыханием. — Мы едем одни? — Конечно, нет, мисс Каллиган, — Патриция снисходительно улыбнулась, еще раз зачем-то кивнула. Добавила мягко, по-матерински. — Мы вас одних не оставим.       Прозвучало как угроза. На миг, Дилану почудилась призрачная радость, мелькнувшая и в его душе и, кажется, в душе Геллы, но у обоих на ее место тут же пришел страх. Они невольно переглянулись, и по тревоге в ее глазах Дилан понял — они подумали об одном и том же. Поездка могла стать шансом. Шансом вырваться из обители, попасть к людям, а там, может, удастся что-то придумать, сбежать, в конце концов.       В монастыре строго заявлялось, стоило хоть однажды расплакаться во время показательной порки: «Вас никто не держит». Но все они знали — это ложь. Что-то держало их. Не двери, запирающиеся ночью на тяжелые засовы, какие и впятером-то не поднимешь, не строгие монахини, делающие шесть обходов за ночь, пристально вглядываясь в лицо каждого спящего. И не километры непроходимого леса, где невесть что можно повстречать. Нет, было бы куда проще, если бы их привязывали к кровати и совали кляп в рот. Но этого не делали. А они не бежали. Потому что в глубине души каждый понимал — они никому не нужны. Бесхозные сироты без гроша за душой, многие больные или наркоманы. Куда им податься? Обитель была жестоким местом не из-за телесных наказаний, не из-за строгих правил и суровых условий. Здесь из души пропадало что-то очень важное, оставляя на своем месте пустоту. Это что-то были они сами.       Поэтому надежда угасла в глазах Геллы и Дилана. И именно поэтому в их душах вдруг появился страх. Пустота боролась, отчаянно желая избежать даже самой мизерной вероятности, что они могут что-то исправить. Не глобально. В самих себе. Эта странная, не укладывающаяся в голове поездка могла испортить все, сломать ту баррикаду безразличия, которую они выстроили, чтобы только не сойти здесь с ума. Они искренне поверили, что это их дом. Уродливый, калечащий, рвущий на куски, но дом. Теперь отнимали и его. — С вами поедет сестра Розамунд, — Патриция кивнула на довольно молодую женщину с совершенно малюсеньким и невероятно презрительным ртом, цепкими быстрыми глазками и копной ярко-рыжих волос, не слишком хорошо спрятанных под платок. — И отец Кларк, — Дилан заметил, как на этом имени Гелла дернулась и потупила глаза.       Преподобного боялись куда больше, чем монахинь. Рука у него была тяжелая, а получить наказание было проще, чем произнести его идиотскую квакающую фамилию. Будто клаксон гудит. Сам отец Кларк был такого же неопределенного возраста, как и сестры, но выглядел столь дряхлым, что казалось, он ровесник этого монастыря. На голове его красовались жиденькие русые волосы, обрамляющие залысину, на крючковатом носу висели прямоугольные очки с толстенными линзами, из-за чего его маленькие въедливые глазки казались куда значительнее. Но лучше всего Дилан знал его руки. Сухие сильные пальцы, все покрытые морщинами и пигментными пятнами. Обкусанные пожелтевшие ногти, царапающие при каждом прикосновении. Но главное — нечеловеческая сила, просыпающаяся в этих руках, когда они сжимали розгу. — Отец Кларк и сестра Розамунд будут следить за вашим благопристойным поведением. Не подводите их. Помните, что Господу Богу все видно, — монахиня важно улыбнулась, а Дилан задумался, насколько внимательно Господь вглядывается в то, как он мастурбирует. А слышит ли он его мысли? Знает ли, куда именно он смотрит, когда делает это? Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Патриция тем временем покровительственно махнула им. — Отправляйтесь спать и не забудьте помолиться. Господь с Вами, дети мои.       Выходя из молельни, Дилан уже в проеме двери зацепил плечом Геллу. Та бросила на него боязливый взгляд, тихо и напряженно проговорила: — Не к добру это.       На том они разошлись по спальням.

***

      Было совсем рано, но летом солнце в Нью-Гэмпшире — неотъемлемый атрибут и, кажется, даже ночью оно так или иначе выплывает на небо, просто умело прячется за пеленой мрака. Утром это время было назвать трудно. Если бы Остина спросили лично, он бы назвал это «гребаным пиздецом» и был бы прав. Небо еще только-только посветлело и стало совсем голубым, от горизонта вверх потянулась нежно-розовая полоса цвета жвачки. Вся улица еще мирно спала.       Такие районы, как их, обычно зовут «крайне благополучными». Здесь всё организовано, всё органично. Всё на своем месте. Газоны тянутся идеальным приторно-зеленым полотном на ровно три сантиметра от земли, — ни миллиметром более, — разделены между собой на сектора мощеными дорожками.       «Корпоративный» цвет их района — однозначно белый. В него красят дома, заборы, выкладывают тропинки светлым мрамором, высаживают исключительно белоснежные астры, заводят только белых пуделей, а если дама с этой улицы появится в кипельно-белом костюме, про нее скажут, что она «крайне приятная особа».       Семья Гринов как-то не подошла этому району. К ним долго присматривались, стремясь вычленить что-то, что могло бы подойти под образ благополучной семьи с обложки, но всем это быстро наскучило. Как говорили о Гринах «из-за таких как они, арендная плата падает по всему району». Они, как часто бывает с молодыми, всегда были шумны и веселы. Жизнь била из них ключом и вырывалась яркими красками, заполоняющими все вокруг. Не вписались в общий формат они ни по одному пункту.       Когда Остин закинул в багажник их старенького Chevrolet выцветшего голубого цвета последний рюкзак, отец уже завел машину. Отцом он называл Марка — ну, как-то так уж повелось. Оливера он звал по имени, но того это не задевало (восемь сотен раз обсудили это на сеансе семейной психотерапии, проговорив еще около трех миллионов раз, что проблем точно с этим ни у кого нет). На заднем сидении, закинув сумку между ног и запрокинув назад голову дрых Мэтью — старший брат Остина. Его щека смешно зарывалась в капюшон ярко-розовой ветровки, короткие у висков и длинные посередке светлые кудри непослушно спадали на веснушчатое лицо.       Остин иногда завидовал брату. Тот, со вступлением в команду по роллер-дерби, компенсировал спортивным телом чуть смазливое лицо, с выразительной линией подбородка и большими карими глазами. Теперь, какие бы шмотки он на себя ни надевал, из-под них так или иначе прослеживался рельеф мышц. Даже сейчас съехавшая набок ветровка открыла выразительную впадину ключицы на загорелой коже, кажущейся еще более темной на фоне светло-желтой футболки.       Сам Остин был почти точной копией брата: большие глаза, впалые скулы, чуть оттопыренные уши, усыпанные темными пятнами веснушек. Только это была дрищеватая версия Мэтью почти пятилетней давности. А оттого Остину не терпелось поскорее попасть в команду. Как бы он ни занимался сам, тело становилось только тоньше. Ему так хотелось избавиться от узких плеч и тонких, будто девичьих рук, хотелось заполучить на впалом животе кубики, а не выступающие ребра, но ничего не выходило. В команду брали только с шестнадцати. Остин умолял брата замолвить словечко, но тот был непреклонен: «Мал еще». Ему исполнялось шестнадцать в конце следующего августа — непростительно нескоро, если все лето у тебя под боком идут тренировки, а ты на них лишний. И все же Остин верил, что может выпасть шанс, если кто-то из команды не приедет.       Остин плюхнулся рядом с братом, простонал сквозь зевок: — Почему нельзя выехать в двенадцать? Хотя бы в десять. Но не в сраные пять утра! Что такого страшного случится, если мы выспимся? — Школьные поездки должны сопровождаться болью. Они же школьные, — в полудреме хохотнул Мэтью, широкой пятерней смахнув кудри к затылку. В ухе сверкнула серьга с массивным черным крестом. Остин едва не поперхнулся, так и не зевнув до конца. Подпрыгнул на месте, ударяясь головой об крышу машины. Болезненно прошипел ругательство, потирая ушибленную макушку, хищно глянул на серьгу в ухе: — Чу-у-у-ума! — протянул, подцепляя украшение пальцами. Мэтью лучезарно улыбнулся, не потрудившись открыть глаза. Обаятельности этого засранца можно было позавидовать. Да теперь еще и с серьгой! Остин недоверчиво покосился на Оливера. Протянул, — И мне такую можно? — Все в сборе? Что ж, едем! — преувеличенно бодро бросил Оливер, нервно пихнув Марка в бок. Тот подавился смешком, но получив от мужа одними губами: «Какого хуя, Марк?», — сильным движением ладони стер с лица улыбку, выдавил: — Погнали, парни. Лагерь не ждет.       Вообще Остину нравились поездки на машине, вот так, вчетвером. Оливер всегда включал радио и пристально следил за тем, чтобы музыка его устраивала. На попсу он кривился и перещелкивал радиостанцию. Марк обычно был за рулем. Неспешно болтал о чем-то с Оливером, стараясь сохранять на лице безразличие. Но стоило выехать за предел их шикарного района, оба они как-то расслаблялись. Оливер откидывал спинку кресла, задирал ноги на торпеду. Марк расслаблял плечи, улыбался шуткам искренне. Порой они ребячились так, что Мэтью приходилось напоминать им о дороге.       Вдали от идеальных газонов и пристальных взглядов благопристойных соседей, из родителей рвалось наружу что-то, что они долго прятали, сохраняя постные лица и держа дистанцию друг от друга. Они становились снова собой: молодыми, живыми, такими яркими, что иногда хотелось нацепить солнечные очки. И очень влюбленными. Будто не было всех тех ссор за закрытыми дверьми, бесконечных безликих лет, проведенных с вечным ощущением погони. Будто Марк не просыпался по ночам с криком. Будто походы к психологу были приятной опцией, а не единственной возможностью выжить. Будто они не были несчастны глубоко внутри. А может, как раз там, внутри, они и были счастливы, просто позабыли об этом за шелухой стольких бед.       Вот и сегодня Оливер открыл нараспашку окно, подставляя еще свежему, но уже жаркому воздуху светлое лицо, прикрывая глаза золотистыми выгоревшими ресницами. В свои тридцать он выглядел на восемнадцать, особенно когда надевал одну из ветровок Марка, ту, что изумрудная. Марк напускно хмурился: «Идет тебе больше, чем мне. Паршивец». И Остин, хохоча и закатывая глаза, отворачивался, пока Оливер сжимал щеки Марка и порывисто чмокал его куда-то в уголок губ.       Мэтью, воткнув наушники в плейер, снова провалился в сон. Когда он засыпал вот так в машине, он всегда смешно корчил лицо. Тогда по щеке тонкой струйкой текла слюна, и Остину приходилось пихнуть его в бок, чтобы привести в чувства. Мэтью хохотал спросонья, вытирая мокрую полосу большим пальцем, кутался в куртку посильнее и, обещая брату убить его, если еще раз разбудит, засыпал обратно.       Это было хорошее утро. Свежий воздух, приглушенная музыка, льющаяся из радио, чуть сонные родители, передающие друг другу пластиковый стаканчик с кофе, — все это было для Остина куда более «домом», чем их красивый особняк в чудном районе. Жаль только, Берти оставили дома — их огромный рыжий мастиф обожал, в точности как Оливер, подставлять морду под порывы ветра. Но увы, везти его сегодня с собой было совсем ни к чему.       Остин был не в восторге от школьной поездки в лагерь. Это было обязательно для всех, но он куда охотнее провел бы эти три недели в обществе родителей и брата, нежели с теми, кого и так видел весь учебный год. Проблем с друзьями у него никогда не было, более того, таких как он, кажется, и звали «королями школы». Но он себя королем не чувствовал. Развлекать постоянно других, соответствовать их ожиданиям и не давать лишний раз наехать на себя или тех, кто дорог, — занятие утомительное особенно в старшей школе, когда, кажется, все норовят поубивать друг друга. Остину было с ними скучно. Ему не нравилось быть главарем, хотелось порой просто раствориться, хоть немного уйти на второй план. Куда там! Когда дело касалось Остина Грина, кажется, сама вселенная собиралась комом вокруг него.       Иногда Остин завидовал Мэтью. Ему было проще. Он был весьма заметным игроком команды, ему пророчили большое будущее в лиге, но внимание к нему было какое-то другое. На него смотрели восхищенно, с гордостью. От Остина ждали, когда он споткнется.       Потому, когда из-за холма показалась знакомая оранжевая крыша школы, Остин с трудом удержался от того, чтобы завыть. Подумал, как хорошо было бы, если бы прохудилось колесо или сломался двигатель. Тогда они бы опоздали, автобус бы уехал, оставляя их здесь, в Конкорде. Родители бы слегка посокрушались для приличия, и они все вместе поехали бы домой. Снова играть в видеоигры, кататься на роликах на площади, купаться в озере и есть ночью пиццу за просмотром глупых телешоу. Всё было бы так хорошо.       Машина затормозила у ворот. Когда народ был рассредоточен в стенах школы, казалось, их как-то меньше. Теперь же они заполонили всю площадь, сбились по бокам от здания, прячась в тени старых буков. Они были похожи на море, где каждая капля только и ждала возможности потопить лодку Остина, утянуть ко дну. Он тоскливо вздохнул и толкнул дверь машины, вылезая навстречу неизбежности.       Взгляды стоящих поблизости мгновенно уперлись в него. Пополз шепот. О таких, как Остин, говорили громко, не стесняясь, как обсуждают в торговом центре прошедшую мимо звезду. Его воспринимали как не вполне интерактивный экспонат, а потому не слишком заботились о том, что он может услышать. Плохое бы сказать всё равно никто не решился, а на хорошее реакции и не ждали.       Пара знакомых тут же подскочили к Остину, мгновенно утягивая в какой-то бессмысленный разговор, пока он вытаскивал из багажника вещи. Натянув дежурную улыбку, он слушал в пол уха, опасливо поглядывая на родителей. Он уже успел объяснить всем, кто к нему лез, что в вопросах семьи его лучше не доставать, но всё равно знал: они не любят светиться. Впрочем, трагедии из этого никто не делал. Оливер обнял, выбравшегося из машины, Мэтью, хлопнув того по крепкой спине. Марк помог Остину достать последний чемодан, ободряюще потрепал по волосам, бросив короткое: «Не скучай там, приятель». Остин изо всех сил старался показать бодрость духа, но на душе скреблась тоска. Но вот их Chevrolet скрылась, Мэтью, махнув брату, направился к команде. А Остин остался один. Наедине с толпой.

***

      Заметив среди пестрого народа ухмылку Остина, Ив скривился, машинально еще больше ссутулив плечи. Появление Гринов, казалось, всегда сопровождалось фанфарами и всеобщим восторгом. Что старший брат, что Остин, бесили Ива примерно в одинаковой мере. Вечно яркие, стильные, заносчиво успешные. Ив заметил новенькие белоснежные кроссовки reebok на ногах врага и едва не завыл от обиды.       У них с Остином шла негласная борьба за всеобщее внимание. Если к Грину оно прилипало само по себе, то Ив ради этого лез из кожи вон, а все равно выходило скудновато. Сегодня это был явный проигрыш. Ив бросил тоскливый взгляд на высокие черные мартинсы, на которые копил полгода, к которым сам лично приделывал дополнительную платформу, сам красил марганцовкой шнурки. Все насмарку: школьники вокруг неизменно глядели на Остина, а Иву доставались лишь беглые косые взгляды и редкий шепот. Показалось, что нужно непременно снять эти ботинки, спрятать подальше, чтобы только никто не заметил его провала. Ив одернул себя: на босого парня станут смотреть только больше. Хотя, это было бы временной победой. — Господи, Нельсон, это на тебе стринги? Задницу отморозишь! — бросил сверху переливчатый девичий голос. Ив усмехнулся довольно. Шорты на нем сегодня, и правда, были короткие, со специально неаккуратно обрезанным краем. Свистнул джинсы у отчима, все равно не жалко. К тому же они страшно шли к футболке с обрезанным рукавом ярко-малинового цвета. Жаль, конечно, что Мэтью одел почти такую же: его была явно дороже, из красивой ткани, так еще и с какой-то эмблемой на груди. Ив себе такую позволить не мог. Только перешил на свою старую затертую бирку. Отпорол в одном магазине и свистнул по-тихому.       Ив уцепился за протянутую ладонь. Поднялся с бордюра, — задница и правда мерзла в таком прикиде, — и тут же прижал Хезер за плечи к себе. — Раздавишь меня своими лапищами! — девица фыркнула брезгливо, отпихивая Ива в сторону.       Она всегда смешно бряцала, стоило ей пошевелиться: в ушах колыхались огромные разноцветные кольца едва не до плеч, звякали друг об друга несметные браслеты, создающие на руке подобие змеиного клубка, из которого хаотично торчали куски цепочек, кулоны, хвостики фенечек и еще невесть что.       Если бы Ива спросили, как выглядят павлины, он бы припомнил Хезер. Ее длинные светлые волосы — пожалуй, единственное, что не носило на себе обилие цвета. Она была олицетворением фразы «всё лучшее сразу», и, как ни странно, ей это шло. Ив привык видеть её в немыслимо коротких юбках какого-то сумасшедшего окраса под фиолетово-розовый леопард, даже привык к замшевым курткам, на которых, кажется, было всё: бахрома, теснение, перья, заклепки, стразы, рисунки маркером. Одним словом, Хезер могла позволить себе буквально всё.       Но сегодня она была не такой. Простые спортивные шорты нежного бирюзового цвета — вот всё цветное, что на ней было. Помимо шорт была только легкая белая футболка, которую Ив в одну из ночевок забыл у нее, и такие же белые кроссовки. Ни единой побрякушки, ни одной фенечки. Даже привычных накладных ресниц сегодня не было, а от того Хезер казалась совсем юной и еще более прекрасной.       Стройное личико с большими, будто кукольными, но безумно серьезными глазами и вздернутым носом, усыпанном темными веснушками, в обрамлении светлых локонов казалось по особенному свежим, но было в тревожном выражении что-то не то. Рука, бесконечно теребящая ремешок большой спортивной сумки, тоже выдавала невроз. — Ты в порядке? — тревожно бросил Ив. Хезер резко дернула плечом так, что с него тут же рухнула сумка. Тонкие руки едва перехватили ее в падении, мягче опуская на землю. И сама она вдруг так же порывисто присела на бордюр, уставившись пустыми глазами куда-то перед собой. Ив неуверенно присел на прежнее место. — Эй, Зи… — Родители разводятся, — произнесла она, не поворачивая головы, никак не меняя выражения лица. Просто факт. — Как… — у Ива все ухнуло вниз.       Семья Палмер всегда виделась ему идеалом. Миссис Палмер, чуть полноватая, но очень энергичная женщина, цвела, как расцветают жены в счастливом браке. Муж у нее, и правда, был почти мечтой — интеллигентный профессор университета, тихий дядечка с красивыми очками и идеальной чуть старомодной прической. Он любил жену той самой нежной любовь, какая появляется после многих лет брака, заступает на место страсти долгим тягучим чувством утихающего счастья. А миссис Палмер, в свою очередь, заботилась о доме и о муже с таким искренним рвением, что не восхищать не могла.       И при том, оба они всегда были рады гостям, даже Иву, зачастившему к ним в одно время. Как-то вечером, когда все разошлись после ужина, миссис Палмер тихонько отвела его в сторону и больше сказала, чем спросила: — У тебя ведь мама пьет, да?       Тогда она разрешила оставаться у них в любой день. Он практически стал частью этой шумной, веселой семейки и каждый день поражался тому, насколько же люди могут быть счастливы. А теперь вдруг… Новость прозвучала громовым раскатом.       Хезер обернулась, глянула на него встревоженно. Она всегда была такой, точно в маму: переживала за других более, чем за себя. Спешно обняла Ива, крепко, явно стараясь внушить ему поддержку. Он в ответ прижал ладонью ее светлую голову к своему плечу. Шепнул, касаясь губами виска: — Всё хорошо будет, вот увидишь. — Я знаю, — отозвалась она, чуть отстраняясь. Неловко мазнула по щеке, улыбнулась вымученно. Взгляд заскакал по лицам. В переведении темы Хезер не было равных.       Напоровшись на кого-то взглядом, она вдруг помрачнела. Ив без слов понял, кто это был. Хезер отчеканила сквозь зубы: — Остин Грин, — и глянув на Ива, недоверчиво спросила. — Сильно он тебя тогда… Может, он всё же забыл? — Ага, забыл! Я не забыл! — прорычал Ив, в оскале приоткрывая рот и покачивая шатающийся клык. Прошипел. — Ом ме суб сють не фыпил! — Фу! — Хезер скривилась, изображая рвотный позыв. Во многом она, и правда, была брезглива, но сейчас понять было трудно, игра это или нет.       На людях с ней было тяжеловато. Хезер в их школе была кем-то вроде «альфа суки» — её если и не боялись, то, по крайней мере, опасались. Она была прямолинейной, порой даже излишне. В этом, впрочем, она тоже была копией матери. Если ей что-то не нравилось, она становилась громкой настолько, что всем просто приходилось сделать, как хочет она.       Но когда на горизонте маячила перспектива встретить Мэтью Грина, Хезер становилась невыносимой. При нем она всегда старалась играть богатенькую дурочку, почему-то уверив себя, что это непременно сработает. Ив переубеждать её как-то не решился.       Он вздрогнул, когда заметил, что Мэтью приближается к ним, но сделать ничего не успел. Хезер продолжала смотреть в сторону Остина, хмурясь собственным мыслям, а за это время Мэтт почти поравнялся с ними. Ив мысленно скрестил пальцы: «Хоть бы не заметил». Но тот обернулся, на миг столкнувшись взглядом с Ивом. И вдруг, так и не опустив ногу на землю, остановился. То ли разъяренные глаза Ива смутили его, то ли то, что Нельсон запихал себе в рот едва ли не всю руку, да так и не успел вытащить, но Мэтт поспешил отвести глаза, тут же напоровшись на Хезер. Ив затаил дыхание. Хезер продолжала смотреть не туда, а он молился, чтобы Мэтью не выдал своего присутствия. Если сейчас он засмеется или скажет гадость, Иву придется всё лето соскребать рыдающую Зи с асфальта.       Мэтью кривовато, но по-своему мило ухмыльнулся, бросил негромко: — Ты сегодня отлично выглядишь, Зи! — после с сомнением глянул на Ива. Его взгляд явно искал, что бы отметить положительно, но чем больше Мэтт смотрел на Ива, тем выше ползли его брови. Наконец он сдался. Вздохнул, бросил скомкано. — Нельсон, — и двинул дальше, как ни в чем ни бывало.       Ив опасливо глянул на застывшую как соляной столб Хезер. Она не моргала, не шевелила ни единым мускулом на лице, даже грудь её не вздымалась. Ив подумал, что она такими темпами непременно упадет в обморок, потянулся придержать за плечи. В эту секунду она перевела на Ива безумный взгляд, не сдвинув подбородок ни на миллиметр. Тихо и как-то загробно произнесла: — Я сошла с ума. — Это уже точно? — искренне поинтересовался Ив и тут же ойкнул, потому что Хезер вдруг порывисто уцепилась в его плечи, принимаясь трясти. — Зи, прекрати! Да прекрати же ты! — Ты не понимаешь, — твердила она, хмурясь все больше и больше. И вдруг также резко, как вцепилась, отняла руки, опуская их на колени. Протянула недоверчиво, будто пробуя на звучание эту мысль. — Значит, такие ему нравятся… — помедлив с описанием, она брезгливо выдавила. — Блеклые. — Мне кажется, дело не совсем в этом, — Ив чуть улыбнулся, поднимаясь на ноги. Глядя на сильную спину Мэтью, болтающего чуть поодаль с футболистами, усмехнулся, произнес негромко. — Думаю, ему нравишься ты, Зи.       К автобусу подошел учитель. Стайки школьников потянулись туда, готовые к посадке. Младшие спешно прощались с родителями, кто-то плакал. Ива на миг кольнула зависть: он никогда не плакал, прощаясь с матерью. Для него это всегда был побег от неизбежного к наилучшему, не терпящий раздумий или сожалений. А еще он подумал, что точно плакал бы, провожай его вот так родители Хезер. Ив подхватил ее сумку, потянул подругу за собой. Улыбнулся ободряюще, потрепав ее за плечо: — Идем, блеклая моя. А то без нас уедут.