Сухоцветы

      Морозный утренний воздух, еще не успев заразиться дневной духотой, щипал плечи, тщательно упрятанные под прохладной тканью рубашек. Сестра Патриция скрупулезно наставляла учеников на прощание. В речи ее лились, перемешиваясь друг с другом, религиозные постулаты и вполне конкретные угрозы, куда более красочные, чем рассказы о любви Господа. Угрожала сестра Патриция мастерски: даже заспанные серые лица на миг просветлели, а расфокусированный взгляд сосредоточился на ее морщинистом лице, будто в нем дети могли разглядеть всю ту божью кару, о какой шла речь. Там были и черти, и кипящие котлы в преисподней. И земные наказания, которые был готов осуществить преподобный. За душу они всегда были готовы бороться самоотверженно. Не жалея рук, не вслушиваясь в чужие рыдания.       Дилан уже привык к той метаморфозе, что происходила, стоило ночной мгле окончательно сгуститься до состояния чернил, а потом вдруг, так же легко, как выдох после мгновенья особо концентрированного счастья, посветлеть и залиться рассветным румянцем. Потому ему привычно было видеть бесстрастные кроткие лица учеников, умудренные и вместе с тем строгие — монахинь. Эта тягучая утренняя заторможенность, щекочущая нос запахом смолы, в которой, кажется, все они застревали ежедневно, была столь же привычной, сколь привычно ощущался ледяной металл крестика на груди.       Ночью всё было не так. Особенно этой ночью, когда над их скромной обителью вдруг нависла тень угрозы, притворившаяся сумеречной мглой. В ту ночь не спал никто.       Дежурили сестры в ночное время по двое. Одна неспешно прогуливалась по коридору, изредка, где-то раз в два часа заглядывая в темную спальню. Вела по воздуху иссушенной годами рукой, будто могла уловить из ночной тишины темные мысли, витавшие в головах этих детей. Сестры чуяли грех в самом зарождении. Тогда Дилан сжимался, подтягивая колени поближе к груди, незаметно цеплялся замерзшими пальцами за край подушки. И дышал медленно и ровно, не обращая внимания на сорвавшийся на бешеный ритм пульс, на жалкие спазмы легких, в попытке выхватить лишний вдох. Он вслушивался в приближающиеся удары каблуков об пол, эхом расходящиеся по сторонам. И единственно искренне молился, чтобы пристальный взгляд наконец покинул его, выпустил из вакуума, позволил наконец судорожно вдохнуть.       Когда шаги стихали за распахнутой в полутемный коридор дверью, спальня оживала. Они в темноте почти незрячими глазами выискивали слабое стыдливое шевеление и, натыкаясь на чей-то ответный пугливый взгляд, на миг дергали губами в улыбке. Самым страшным для этих детей было не найти спутника в ночной мгле, остаться наедине с давящей громадой стен. К счастью, никто из таких наутро не мог поведать о том, что встретило его, выйдя из сгустка темени в углу. Их выносили, укрыв простыней с ног до головы, будто живым не полагалось видеть отпечатка, оставленного теменью на их бывшем товарище. Хоронили их, отчего-то, по ту сторону забора, упирающегося острыми пиками в небо. На памяти Дилана, такое происходило около восьми раз. Точное число безымянных крестов на поляне, окруженной истуканами елей, было Дилану неизвестно, он каждый раз сбивался после двадцати. Монастырь не выдавал точного количества своих жертв.       В ту ночь, стоило темному силуэту сестры слиться с теменью коридора, по полу тихими перебежками перестукивали голые пятки. В один момент послышался хруст доски, из-под нее выудили что-то свернутое в трубочку и, пробегая мимо, пихнули Дилану под подушку, приняв за спящего. За пару секунд приближающегося эха каблуков спальня вновь ненадолго уснула мертвым сном.       Когда сестра вновь скрылась, Дилан вынул из-под подушки неожиданный приз. Это оказался журнал. Старый, пожелтевший от времени, с разбухшими от влаги и пошедшими волной, страницами. Дилан усмехнулся коротко, припомнив полуголую девицу на обложке. Когда он только попал сюда, журнал был недостижимым сокровищем. Много позже, где-то года через три тычков, взаимных обзывательств и пары драк, он впервые увидел содержимое журнала. Еще через два года отдал его, чтобы больше не попросить на заветную ночь никогда. Тогда он впервые нашел комнату с фреской. Журнал с пикантно изгибающимися девицами перестал быть ему интересен.       Спешные руки выдрали журнал, унесли, скрывая за множеством юношеских спин. Тихий шепот в один миг плеснул, как резко открытый кран, и так же моментально стих. Мальчишеский консилиум принял решение. Пятки прошлепали по пыльному полу назад, диковатые серебристые глаза глянули на Дилана с опаской и недоверием. — Чего тебе? — Дилан улыбнулся чуть насмешливо, при том ощущая в груди это приятное чувство превосходства. Он теперь в старших. Его боятся и уважают, как наставника. А ему было приятно помочь этим юнцам, каким, кажется, еще вчера был он сам. Что-то в душе его появлялось теплое к этим маленьким волчатам. — Спрячь у себя. Нас обыскивать станут — найдут, — произнес мальчик стыдливо и отрывисто, воровато оглядываясь на дверь. Почти бесшумные переговоры должны были быть завершены до прихода сестры, иначе потом не договориться. Дилан его опасение знал по себе. Мальчишка насильно всучил ему в руки журнал, взмолился. — Чего тебе стоит? — из-за его спины тревожно следили за разговором не менее семи пар глаз. — Сделаешь потом, как скажу. Ты мой должник, — фыркнул беззлобно Дилан. Согласился бы и просто так: в конце концов, ему, и правда, ничего не стоило, — но по существующему негласному этикету следовало предъявить условия. Мальчик коротко кивнул и скрылся. Дилан спрятал журнал назад под подушку.       Кровать позади него промялась ровно настолько, что он улыбнулся прежде, чем успел заметить краем глаза темные кудри Геллы. Она бросила своим хрипловатым, слишком глубоким для ее возраста голосом: — Ну и что думаешь, лисохвост?       Дилан недовольно фыркнул. Он ненавидел это прозвище, цепляющее к нему огромное количество лишнего внимания, стоило Гелле обратиться так на людях. А она всегда обращалась, как специально! И кажется, таила глубокую обиду за что-то, раз нарекла его какой-то сорной травой.       Он отозвался, неопределенно усмехнувшись в темноту: — Думаю, что на обложку лучше бы подошла девица с двадцать второй. Уж больно задница у нее выразительная. — Пошел ты, Дилан, — фыркнула Гелла, мгновенно уловив, что именно ему не понравилось. Столь мгновенно, что Дилану стало даже как-то неудобно за это ребячество, и он повернулся на другой бок к Гелле лицом.             Она жест оценила. Улеглась перед ним практически зеркально, подперев красивое личико тыльной стороной ладони. Их коленки упирались друг в друга, но отодвинуться кровать не позволяла. Да и как-то спокойнее было с Геллой. Будто и не было всего вокруг. Следующий вопрос Геллы прозвучал вкрадчиво и столь проникновенно, что Дилану сделалось неловко за то количество жалости к нему, что сквозило в голосе: — Что ты действительно думаешь, Дилан? — Не то, что ты хочешь услышать, поверь, — постарался произнести непринужденно, но хмурые брови все выдали. Пришлось прибавить. — Глупо даже надеяться. — Согласна, — она вздохнула, поворачиваясь на спину. Теперь тоненькая полоса лунного света, пробивающаяся сквозь щель в досках заколоченного окна, падала на ее щеку, пересекала глаз, проваливаясь в его карюю глубину, выныривая вновь и исчезая в отблеске кудрей. Ночнушка съехала с острого плечика, упирающегося Дилану в грудь, оголила изгиб ключицы. Дилан тоже вздохнул, укрыл Геллу одеялом. — Мы выберемся, — шепнул он, на миг цепляя носом краешек уха. Гелла вздрогнула, покосилась недоверчиво. Чуть обиженно откликнулась: — И куда, интересно знать? Кто нас там ждет? Глупости это всё. — Кто знает, — повел плечом Дилан. Ему так отчаянно хотелось обещать ей, что всё будет хорошо, хотелось непременно успокоить, убедить. Но он не мог. Просто не было ни единого доказательства его словам, даже самого крохотного.       Гелла вдруг произнесла совсем тихо и напряженно, хмурясь в темноту: — Понимаешь, Дилан, там будут люди. Люди… — она протянула это слово тревожно, недоверчиво. Добавила твердо. — Кто знает, какие беды они принесут.       Дилан понимал, о чем она. Обитатели монастыря понимали. От чужаков разило искусственным миром, в котором лишь редкие из них когда-то жили. Прочие же считали его далеким, запретным. Сестры звали его «логовом греха». Эти незнакомцы ощущались остро, как побеги осоки на пальцах, так же горько, как сок этой травы. Они всегда делали больно и оставляли в груди надрывное чувство пустоты. Дилан не хотел признавать, что вся жизнь в монастыре была этим чувством. Но незнакомцы дарили эту ложную надежду, что однажды можно будет тоже выбраться. Стать обычными людьми. Нет, это было совершенно невозможно.       Потому Дилан спешно сказал: — Держись подальше от них. Никто нас там не спасет.       В тот момент послышался вновь приближающийся стук каблуков, но на этот раз вместе с ним несмело шагали еще чьи-то ноги. В миг все, точно стайка потревоженных кузнечиков в траве, рассыпались по своим койкам. Гелла не успела подняться, лишь сжалась, напряженно вглядываясь во мрак коридора. Прошептала одними губами: — Чужак. Уже здесь!       Не вслушиваясь больше, Дилан укрыл ее одеялом с головой, придвигаясь ближе, стараясь скрыть за своим телом. Гелла была выше, руки и ноги у нее были длинными, но тонкими, потому она без труда свернулась в клубок, укрываясь под боком Дилана. Прижалась к нему всем телом, задышала рвано куда-то в грудь. Дилан коснулся пальцами ее темных локонов, погладил успокаивающе. И выдохнул в последний раз глубоко, чтобы вновь перейти к размеренному темпу дыхания.       В комнату вошли. Все затаились, выжидая, по какому же ряду пойдет сестра, всматриваясь в притворно-сонные лица, пытаясь углядеть обман. Но она остановилась, произнесла негромко: — В конце есть свободная койка. Ложись пока там. Доброй ночи. Господь с тобой.       Тогда неясные шаги отделились от знакомого цоканья. Один, затем второй. Глухой, совсем не имеющий каблука. И более мягкий, чем их ботинки, выстукивающие по полу ровный ритм. Кто-то несмело свернул влево, прошел совсем рядом с Диланом, постепенно замедляя шаг. И замер у кровати Геллы.       Всё стихло.       Ушла сестра, смолкло эхо шагов в дверном проеме. Никто не посмел открыть глаза. Никто не спал. Здесь был незнакомец. Его присутствие ощущалось незримо, но столь явно, что становилось не по себе. Монастырь присматривался к новому лицу, тьма с любопытством выползла из щелей взглянуть на новую жертву. Гелла сжалась сильнее, панически вжимаясь в Дилана. Он чуть отодвинулся, сжимая в ответ чужую ладонь, с заботливой тщательностью проследил, чтобы Гелла осталась укрыта целиком.       И открыл глаза.       На чужой постели, окутанная дымкой полумрака, сидела девушка. Совсем юная, она была кажется немного младше Геллы и Дилана. Длинные, спадающие за плечи кудри были какого-то удивительного цвета, какого Дилан до этого не видел. В монастыре всё было серым. Даже буйство природы вокруг почти всегда сливалось в неопределенное пятно на фоне мрачности самого здания и его серой кладки. Самой яркой вещью у Дилана был желтый носок, найденный однажды в лесу во время одной из вылазок.       Девушка была яркой. Ее темно-каштановые локоны, к кончикам становящиеся совершенно белоснежными, не были похожи на седые косы сестер. У всех жителей монастыря волосы были блеклыми и тонкими от скудного питания и недостатка света. От волос незнакомки веяло здоровьем и силой. Дилан завидовал ей. Одежда на ней тоже была необычная: сверху красовалась простая белая майка, куда более открытая, чем ночнушки девиц в монастыре. На ногах девушки были джинсы. Широкие, с большущими рваными дырами, из-под которых торчали смуглые коленки. Дилан даже приоткрыл рот от восторга. Он о таких штанах и мечтать не мог.       Черные влажные глаза девушки заметили его. Она нахмурилась, настороженно присматриваясь, будто хищник, застигнутый слепящим светом охотничьего фонаря. Дилан молча рассматривал покатые плечи. Взгляд пополз ниже, зацепившись за тоненькую бретельку, но он заставил себя глянуть в недоверчивые глаза. Девчонка смотрела озлобленно, будто пытаясь вычленить из поведения Дилана то, что можно было бы счесть оскорбительным. Не найдя, чуть смягчилась. Глаза блеснули смелым огоньком. Она шепнула куда громче, чем переговаривались обычно в спальне: — Значит вот, какие вы тут. Я ожидала худшего, а ты вроде ничего. По крайней мере в темноте… Меня Кора зовут. А ты?       Дилан молчал. Вся комната насторожилась, стараясь понять, с кем говорит пришедшая, кто осмелился выдать себя. Пальцы Геллы, сжимающие его ладонь, стиснулись еще сильнее. Все с волнением выжидали, что теперь будет. Боялся и Дилан. Кто знает, может чужачку подослала сама тьма? Может те обладатели безымянных крестов тоже повелись на эту уловку, захотели сбежать, поддаться соблазну внешнего мира. И поплатились. Нет, отвечать незнакомке было никак нельзя. — Эй, ты что, оглох? Я с тобой говорю, — брови яркой девицы нахмурились, она поднялась с постели. Дилан поразился той резкости движения, какую она выдала. В монастыре все двигались медленно, словно в трансе. Но девице этот скачок будто ничего не стоил. Она источала силу, какой не было ни в ком из вечно голодных приемников монастыря. Она была не такой, как они. Она была живой. — Так, а ну не шуметь! Все давно спят, милочка, — послышался недовольный голос сестры Патриции из коридора.       Кора фыркнула, опустилась обратно на кровать, с размаху накидывая на себя одеяло. Она не стала снимать одежды, даже не скинула обувь. Лишь отвернулась к стене и более за всю ночь не повернулась ни разу. А Дилан с Геллой так и сжимали тревожно руки друг друга, каждый молча размышляя о том, что значит это внезапное появление незнакомки.       Потому утром все они были помятыми и сонными. Их выстроили на некогда мощеной, а теперь торчащей наружу зубастыми обломками камня площадке. Ряд старших был самым последним, они стояли позади младших товарищей. Отец Кларк и сестры постепенно подзывали к себе по несколько человек из первого ряда, внимательно перетряхивали каждую сумку и отпускали в двухэтажный серый автобус, остановившийся там, где дорога еще была. Дилану нравилось смотреть туда, в этот небольшой просвет между елями, куда уползала полоса песка и пыли, поросших зелеными кочками клевера. По этой дороге привозили в монастырь еду, оттуда появлялись редкие гости из внешнего мира, приносящие на своих подошвах крупицы цивилизации. И туда они уходили, вновь оставляя монастырь в гордом одиночестве.       Вчерашняя гостья, впрочем, не исчезла. Она стояла сбоку, на довольно приличном расстоянии от всех остальных. А может это жители монастыря сторонились ее? Дилану было странно видеть ее отчуждение: хрупкий силуэт ежился, пальцы скользили по голым плечам, стремясь трением добыть хоть немного тепла. На нее косились неодобрительно. Дилан же смотрел на Кору с благодарным сочувствием. С каждым новым человеком, прибывшим в монастырь, он становился всё более «своим». Появлялся новый объект для ненависти. О прошлом все постепенно забывали.       Дилан попал сюда одиннадцать зим назад. Он не помнил о прошлой жизни ничего: воспоминания выбили из него. Помнил лишь озлобленные глаза жителей монастыря. «Чужак». Это слово жило вместе с ним. В какой-то момент Дилану даже показалось, что это его собственное имя. Он поразился: как мог забыть? Злые буквы врезались в сознание. За ними всегда следовало что-то страшное. Он помнил расплывающийся в выступивших слезах всполох огня, мелькнувший прямо перед глазами, яростный рык: «Чужак!» И собственный хриплый крик, тонущий в боли.       С тех пор в монастыре появилось семь детей. Семь новых жертв. Семь чужаков. С каждым новым испуганным лицом боль Дилана притуплялась, становилась тише. За пятым ребенком затянулись раны. Он почти не вздрагивал, слыша знакомую поступь, не оборачивался на мольбы о помощи. Только тихо сжимался внутри, давя ладонью, плотно прижатой к губам, немой крик. Так рвался наружу страх, ставший Дилану второй кожей. Стоило впитать его в себя, как стало чуть легче. Если не задумываться. Если не видеть в этих новых лицах искаженное отражение своего. Если при виде нового креста за елями, не расслышать собственное тихое: «Это должен быть я».       Дилан коротко глянул на Кору. Она всё стояла, съежившись, изредка бросая взгляды на ту колонну, к которой, кажется, должна была принадлежать, если бы та не стояла столь далеко от нее. Ее взгляд был каким-то рассеянным. Казалось, она видела за этим жестом всё то, что последует далее. Предвидела. Дилан задумался, а как выглядело бы его лицо, смотри он вот так в глаза собственной смерти. Столкнувшись глазами с Корой, он стыдливо и совсем тихо для голоса собственного сознания, подумал: «Вот так».       Вдруг в смуглое плечо врезался камешек. Дилан и Кора вздрогнули почти синхронно, чужие карие глаза метнулись по траектории полета, выискивая обидчика. И нашли. Он был детищем монастыря: длинным, кривым и блеклым, с некрасиво рассыпанными по всему лицу полянками алых прыщей, причудливо тянущихся по высокому лбу к копне выцветших песочно-рыжих кудрей. Гадкие маленькие глазки ядовито-желтого цвета в миг готовы были стать услужливыми, если нужно было донести на кого-нибудь сестрам. «Репей» — так про себя звали его Дилан и Гелла, впрочем, никогда не осмеливаясь произнести этого вслух.       С растениями было проще, чем с людьми. Мудрость сменяющихся веками поколений трав, кажется, легко могла передаться хорошему слушателю. Только слушай. В монастыре их учили многому, но всё это было каким-то другим, искусственным. Слушать травы Дилана научила Гелла.       Однажды он увязался за ней в лес. Тогда он, кажется, был в монастыре всего пару месяцев. Гелла смеялась со всеми, когда ему в рот пихали угли. Но отчего-то она позволила ему пойти за ней. И Дилан молча шел, доверившись темному силуэту, петляющему между деревьев. Она остановилась резко, не сделав перед этим никакой паузы. Просто шла и вдруг почти отвесно рухнула коленями на траву. Он тихо ахнул, тогда она обернулась. Темные глаза приглашающе указали на место рядом с собой.       Она знала невероятно многое об этих растениях. Начиная от травы, заканчивая кустарниками дикого шиповника, тянущимися вдоль поляны. Гелла так же без вступлений начинала истории, заплетая их так мудрено, что Дилан мог часами вслушиваться в монотонный тихий голос. Тонкие пальцы перебирали в руках листву, колючие стебельки, будто вкрадчиво спрашивая, вслушиваясь в их неразличимые ответы. Иногда она даже замирала, прерываясь на полуслове, вытягивалась, как настороженная лань. И вдруг выдавала встревоженным голосом: «Точно, совсем забыла. Полынью ведь отпугивали русалок». И вновь продолжала рассказ, как ни в чем ни бывало.       Дилан быстро понял, что люди похожи на травы — у каждой был свой характер, своя история. А потому жители монастыря и все, кто так или иначе оказывались на его пороге, стали видеться ему исключительно в растениях. Кем была Кора? Рассматривая ее, хрупкую и одновременно упоительно сильную фигуру, ежащуюся от холода, он видел легкие головки одуванчиков, высыхающих к концу лета, готовых при любом мановении сорваться вперед, подскочить и унестись ввысь. — Мистер Мур, долго нам вас ждать? — он слышал голос сестры Патриции пронзительным скрежетом, но смотрел не на нее. Он глядел в карие глаза Коры. И в их упоительной глубине, такой леденяще тревожной, как громада океана над головой, голос казался далеким и гулким. Как легкая рябь.

***

      Усаживаясь в автобус, Остин неотрывно следил за командой, взбирающейся по ступенькам с пронзительной легкостью. Он следил за ними, когда расселись по местам, и Остин оказался в дурманящей близи, отделенный всего парой рядов кресел. Он ждал. Слухи в школе имени Джордано Бруно разлетались с ошеломляющей скорость, накрывая всех липкой сетью осторожного вкрадчивого шепота. Никто не знал, от кого пошел слух. Но все знали, что Алан, один из блокеров, не приехал. Это означало лишь одно. Остин мучительно ждал этих слов, ловя каждое шевеление губ. — Эй, Ости, всё в норме? — поинтересовался с легкой полуулыбкой Блейз, прилизав пятерней короткие каштановые кудри на выбритой у висков голове. — Ты сам не свой.       Остин моргнул, выходя из транса. Скомкано кивнул и отвернулся прежде, чем успел столкнуться взглядом с Мэтью. Он знал, что брат тревожно вглядывается в его слишком слабые, не оформившиеся плечи и думает. Думает, готов ли Остин. Он вытянулся инстинктивно струной, силясь раздаться пошире и повнушительней. Застыв в проходе, он столкнулся с кем-то, пробирающимся в конец. Парень врезался в плечо, смачно выругался, отшатываясь назад, и тоже замер. Вспышка. Вот уже перед Остином ледяные от гнева глаза Ива. Короткий выдох через приоткрытые губы. Грохочущее: — Ты охуел?! — вырвалось одновременно, на опережение, с обвинительно вскинутыми бровями, озлобленным изгибом рта. Оба замерли, мысленно выжидая решение арбитра. Кто взял первенство? Судя по всему, осталась тягостная ничья, прессованная тяжестью взглядов. Остин почувствовал, как леденеют руки. Со спины смотрели те, кто ждал от него чего-то решительного. Доказательств смелости, силы. Показать, что он достоин. — Слушай сюда… — он не успел договорить. Автобус мягко тронулся и Ив, пошатнувшись, врезался ему в грудь, инстинктивно сжимаясь в плечах. Удар вышел внушительным, Остин запнулся об чью-то сумку, брошенную в проходе. Короткий миг и оба растянулись в груде вещей: Ив, сжавшийся и жалкий, Остин, придавленный чужим весом, больно ударившийся лопатками о что-то угловатое в недрах сумки.       Короткий миг, как у слепых котят, прежде, чем они раскрыли глаза. Еще миг, и вот уже злейший враг, тот, кому Остин обещал выбить все зубы разом, если он еще раз осмелится заговорить о его семье, Ив заливается краской от кончиков ушей до подбородка. В этот миг он кажется уязвимым. Вопреки чему-то внутреннему, Остина тянет прикрыть собой его румянец, укрыть от посторонних взглядов, как что-то стыдное. Что-то личное. Сзади рассыпаются первые хлопки хохота. Команда в восторге, Остин, теперь-то ты им всем показал. — А ну слезь с меня, — Остин отпихивает соперника больше с досадой, чем злостью. Этот раунд уже провален, кулаками махать поздно. Тот задыхается от возмущения, выдавливает едва слышно: — Да что ты себе… — но не найдясь, замолкает и спешно пробирается к креслу рядом с подружкой, под дружный гогот всего автобуса. Остин оборачивается вслед, сам не зная ради чего. В уходящем силуэте, с пугливо подобранными плечами, ему чудится собственная несмелая спина. На плечо ложится чья-то ладонь. — Ты в порядке, дружище? — Мэтт смотрит сочувственно, осторожно косясь вслед Нельсону. Произносит негромко. — Не сильно он тебя? — Я в норме, — Остин выкручивается из-под руки, отступает на пару шагов. Забота брата кажется здесь, у всех на виду, до пугающего стыдной. Как румянец Ива. В теплоте дома Остин бы и не заметил, принял бы заботу беспрекословно, не чудясь ее инородности. А принял бы он так Ива? Остин пятится прочь, рассчитывая занять место подальше. — Норма. Я в норме, — бросает, так и продолжая смутно вглядываться в проход, из которого уже скрылась ненавистная фигура.