Тифлис - Санкт-Петербург

- Останься! Стой!

И после этих слов звучит выстрел. Она судорожно ловит воздух ртом, зажимает в панике бок, сжимает пальцами рану – и все сливается в один большой поток ужаса и боли, тьмы. Все это – последствия усталости, какой-то странной страсти. Говорят, любовь может убить. Скорее глупость, которую вызывает чувство влюбленности, которая заставляет тебя бежать сломя голову через весь город, лишь бы успеть. Когда понятие – холодный ум – просто что-то из старой жизни. Когда все – или ничего. Вот и решили за нее. Ничего. Ну, или, по крайней мере надеялись на это. Надеялись на то, чтобы спугнуть ее, что явно не попадут так критично. Ах Петя-Петя, пуля не дура, пуля знает куда летит. Особенно шальная – она всегда ранит больше всего. Она всегда попадает так, что черт ты ее вытащишь, что все пойдет именно по худшему сценарию. Но вот только он недооценил в целом силы большевиков в Тифлисе. Не знал, что по пятам гоняться не шестерки – а верхушка в том числе. Каразин понимает это только в поезде, видя силуэты. Это – страшнее, чем то, что он понял бы это постфактум. Потому что совесть пожирала сразу, оставляя на стенках души еще одну засечку сгубленной им судьбы человека, который мог бы быть чем-то… Большим, чем остывающее от боли тело. Вот только ей, Пации, повезло. Повезло, потому что пришел Коба быстро. Быстро все организовал – и медиков, и остановку крови, и подлатали ее. Хотя, как, подлатали. Это был ужас. Это было много крови, это были маты, это была ругань, это была нервная ночь, когда он отослал от себя всех – когда все люди вокруг были посланы куда подальше, а у операционной сидел посыльный, который ждал. Ждал новостей – спасут ли правую руку Кобы или нет. Хотя нет, назвать ее лишь рукой – несоразмерная грубость. Она была больше, чем какая-то конечность. Она была его полным продолжением, только более грубым – и в юбке. Точнее шароварах, до этого случая. До случая, в котором он потом будет винить и ее, и себя. Но это потом. Спустя долгие часы – посыльный прибегает в кабинет, тарабарит – но его останавливают, лично подают стакан воды, дают отдышаться – путь не близкий, ее доставили сразу в центр, что бы не было никаких поблажек или проблем с лечением – могли себе позволить, город был у них под крылом. Что бы все было на лучшем уровне, как надо. - Она будет жить. Пулю достали, состояние стабилизируется. – спустя некоторое время проговаривает юноша, держа дрожащими руками граненый стакан, когда его неожиданно целует в лоб сам Коба – и отпускает отдыхать. Город будет приходить в себя от этой ночи, а его голова должна подумать, чем все это окончиться. Как это все переварить – и закуривая трубку в своем кресле, откинувшись в том, понимает только одно – она лично вернет ему эту пулю, она сама отдаст ему ее.

Вот только при каких обстоятельствах – вопрос хороший.

***

Последующие несколько дней оказываются сущим адом. Она просыпается с криком, пытается вырваться из постели, плачет от боли, кричит и срывает одеяла, бинты. Получает уколы, отключается, и так раз за разом. К ней ставят охрану – конечно, под прикрытием того, что это тоже мед братья, но куда неприятнее для Кобы то, что он не может перевезти ее ближе, потому что врачи категорически запретили ее двигать хотя бы с неделю. Место – слишком нежное, заживать будет долго, потому пока есть возможность – нужно дать организму перенести первое время в спокойствии. Потом плавно можно будет наращивать утерянное. Вот только чего не ожидал никто – кроме тех, кто хорошо знал генацвале Пацию – так это то, что лежать неподвижно это не про нее. Не про нее от слова совсем – девушка ворочалась, потому что спать не хотелось. Аппетита не было, она просила хоть какие-то книги – но у нее не было сил держать те даже в руках, потому что тело было неожиданно для нее полно слабости, а не привычной силы. Сейчас даже поднять одеяло для нее было чем-то в прямом смысле – неподъёмным. Ей делали уколы обезболивающих, но избегали по приказу морфий, или максимально его разбавляли – что бы ни в коем случае та не стала от него зависима. Коба постарался проследить и тут все – до мелочей. Так же – озаботился и переливанием, и лучшим питанием, и всем что мог сделать. Но вот только Пация… Она лежала. Просто лежала, смотрела то в окно, то в потолок – бело-серый, решетчатое окно, за которым видно то голубизну неба, то темноту ночи. Благодаря нему она могла хотя бы следить за тем, какой день – помнила, когда начался весь этот гам, что бежала она ночью, но не имела и представления, сколько провела без сознания – а по опыту, связанному с военными, прекрасно знала, что это могло быть и несколько суток, просто выпавших из памяти. Коба к ней тоже начал приходить. По началу молчал. Молчал, приносил цветы и книги, какие-то мелкие сладости, гладил по ладони своими шершавыми пальцами – и она видела в его глазах боль, тяжесть, ярость. А еще – жалость. Они оба понимали – лучше бы пуля была смертельной, чем оставила ее вот в таком состоянии. Оба это знали – оба были теми людьми, которые выкладывались на полную и не принимали полумер ни в коем случае. И потому сейчас сидели в почти мертвой тишине – в коридоре кто-то говорил, за окном щебетали птицы. Весна возвращалась в город. - Мы поедем в Санкт-Петербург, - эти слова Коба говорит на начало второй недели – когда силы начали возвращаться к Пации, когда она смогла сама вставать, хотя бы сидеть на краю больничной койки. Делать это, конечно, не рекомендовалось – но запрещать врачи даже не пытались – лишь надеялись на то, что боль образумит девушку. И предупредили о том, что швы могут разойтись – а значит, все лечение придется начинать заново. - Мы? – она смотрит на Кобу внимательно. Поворачивается на него от окна резко, так, что волосы на голове меняют свое положение – их вчера ей помыли, а потому они слегка пушились и жили явно своей жизнью, потому что как-либо уложить их она не могла – это было чертовски сложно. - Мы. – он кивает, проходя от кресла к окну, привычно скрещивая руки за спиной, стоя к ней спиной. Пация смотрела на него, не отводя светлых глаз, ждала, пока что-то начнет движение. Пока что-то разорвет эту вечную тишину, которая, казалось, заставила воздух в и без того душной палате стать будто бы бараний жир – липким, отвратительным, тяжелым. Но Коба наконец-таки вздыхает, оборачивается. Смотрит на нее внимательно, прежде чем продолжить разговор. - Карамора затеивает что-то. Мне передали об этом вчера вечером – присоединился к Всадникам. С Нобелем и новой компанией сподручных, - и эти слова заставляют ее скомкать одеяло в руках, поджать губы в тонкую нить, нахмуриться, и так же тяжело выдохнуть, как-то только что сделал Коба. - Когда? – она спрашивает тихо. Тихо, потому что не знает – испугает ли ее срок, скажет ли он что она поедет позже, следующим поездом, через месяц – но знает прекрасно, что все это действие не требует отлагательств. Если что-то затевают – значит у них на счету каждая минута, час, день. - Через неделю. Я не пущу тебя одну – ты поедешь со мной. К нам присоединиться врач из Москвы – он возвращается из Франции через Тифлис, прибывает сегодня вечером. Попросил нас сопроводить его. – и тот улыбается, снова оборачиваясь к темнеющему небосводу за окном, - А потому я могу быть спокоен за то, что ты сможешь к тому моменту быть на ногах и, если что получишь помощь вовремя. Слова снова режут. Она все еще слишком слаба. Вернуться хоть к каким-то резким продвижениям по опыту сможет не раньше, чем через еше две недели. Двух недель у них нет -- в середине месяца они будут в другом конце света, если это так можно назвать. Ей не привыкать к дальним путешествиям, но становиться в них обузой – худшее из зол. Но сейчас она не слышала и грамма жалости в его словах – лишь уверенность в том, что будет дальше. И привычную искру. А значит, есть план. - Ты вернешь Караморе его пулю. – и он крутит что-то в руках, все так же, не оборачиваясь. Глаз за глаз – привычный мотив. Они идут против правительства за тех, кто погубил народ ни за что. За то, что люди просто хотели человеческих условий труда, за то, что хотели получать нормальные зарплаты и что бы их просто ценили. Что бы было понятно, что будет, если произойдет несчастный случай – а не очередные замалчивания. Компенсации, пенсии, все это – они хотели принести людям стабильность. А личная месть – дело куда более острое. Куда более тонкое. - Хорошо. – и она улыбается. Улыбается почти счастливо – потому что усталость в теле бороться с яростью и горем, болью в сердце. Такие уж они, девушки. Находят себе объекты воздыхания в неверные моменты. Привязываются быстро, с странных моментов. «Ты как младший брат, которого у меня никогда не было.» - и его улыбка, смех. Вытаскивать чертов репейник из волос было сущим адом, но оно стоило того, как тот кричал, когда катился на велосипеде с горы. Но абсолютно не стоило той боли, которая горела сейчас где-то пониже ребер. Не то что бы она до этого не зализывала раны – просто не танцевала со смертью пьяное танго, которое было непонятным на столько, что ты даже не знаешь, кто его ведет, кто играет музыку, кто вообще танцует его кроме тебя. Но все-таки, возврат пули – месть за свою боль, за осколок, вогнанный подобно игле под ногти на допросе – болезненный, неприятный, не излечимый, будто мелкая заноза где-то меж пальцев – было именно тем толчком, который ей сейчас был нужен. Который разбудил в ее глазах и сердце ярость снова. Который разбудил ее всю саму – снова. Дал этот толчок. И о да, она вернет ему ее. Так же неожиданно, так же болезненно – только проследит, что бы тот страдал так же долго, но по итогу выжил сам, стал слабым комариком, которого будет до безбожного легко прихлопнуть. Ведь он слабак. Слабак, который бежал. Бежал, стрелял, не говорил. А ведь все можно было решить куда проще.