Тифлис - Санкт-Петербург

Уже в поезде до Петра доходит, что он натворил. Что произошло. Что сотворил своими руками. Он погубил очередную судьбу. Сначала была Алина – Алина, которая горела вместе с ним всем делом, которая просто оказалась не совсем вовремя слишком близко. Но они были командой – и он не смог ее уберечь. Его все еще преследовали кошмары из-за этого. Пация… Была другой. Если Алина просто влюбилась и пошла за ним, как за огнем, то у Пации был свой стержень, своя цель, своя идея и мысли. У нее было то, что двигало ее вперед – хоть и иное, но она тоже горела своим делом не меньше него и была той еще авантюристкой. Сама нашла его, сама решила.

Veni, vidi,vici.

Наверное, эта пословица лучше всего ее описывала. Женщину с огнем, который горел внутри, который горел до последнего. Она не хотела его отпускать – пошла следом не потому, что ей нужен был Каразин как путеводный огонь, совсем нет. Она хотела сотрудничать, хотела предложить ему что-то большее, чем простой и бессмысленный бег вперед, без четких планов наперед. Если они, анархисты, думали здесь и сейчас, пристраивали свои цели всего на несколько шагов вперед, думая так, потому что не знали, когда их пристрелят – а это никогда нельзя было исключать – то у той был более длительный план. План, который спокойно ложился на четкие дни вперед, месяцы. Он имел свои коррекции, свои поправки и изменения. Потому что иначе было никак – человеческий фактор никак нельзя исключать. Но вот что он понимал точно – теперь за ним придут. Придут, потому что он совершил непростительное. Видел же, как на нее смотрит Коба. Как обращается с ней, держит подле себя – и хоть она и была той, кто явно был на передовой почти постоянно – она не собиралась прощать то, что принесло ей боль. А значит, и ему не простят эту пулю. Но вот только все это утерялось в течении следующего месяца. Утерялось потому, что всадники одновременно попортили ему кровь – и дали мощный толчок вперед. Конечно, взрыв на том празднике жизни вампирской принес ему еще потерь – но это было последствием того, что можно было назвать произволом судьбы. Вот только Сашу – еще одну погубленную по его же невнимательности судьбу – он не сможет забыть. Это был его последний оплот здравого смысла, после которого в игру вступила точка отсчета «все или ничего».

***

Найти свое место в Петербурге было сложно. Потому что в отличии от Тифлиса – город был серый, на плоскости, холодный и влажный. Приходилось носить тяжелые пальто и шарфы, прятать горло и находиться на улицах по столько по сколько. Ей, конечно, не привыкать – но это было до дури неприятно хотя бы потому, что она не могла сказать, на сколько она тут. Лечение протекало вяло – постоянные перевязки, осмотры и переход с удобной для нее одежды на что-то более женственное, потому что нужно было снизить давление на ранение. Не то что бы она не любила платья – просто считала те не самым удобным в гардеробе. Хотя откровенно говоря – они ей шли. Даже очень. Конечно, она не гналась за модой. Коба поставил четкую задачу – не выделяться из толпы, потому что уши есть у всех стен, как и глаза. Она считалась почти что персоной нон грата – хотя бы потому, что должна была быть мертвой. Если Каразин правда примкнул к всадникам, а за ней все еще велась слежка (чего нельзя было исключить) – нужно было соблюдать осторожность. На вечерах, проводившихся в их квартире старалась мелькать так, чтобы стать очередным замыленным лицом – все ее видели, все ее знают, но не обращают внимания. Не обращают внимания просто потому, что она такая же, как все – очередная перебежавшая, осевшая тут, явно с каким-то покровителем. Но несмотря на это все – она тоже держала ухо востро. Хочешь узнать человека поближе – пригласи его на ужин. За едой люди проще всего ведут беседы, а алкоголь развязывает языки. Вино она пьет маленькими глотками – когда же все вокруг нее напиваются как в последний раз. Такой он, современный Санкт-Петербург, в котором все так же бьют людей на улицах за мирные протесты. От этой картины одним днем она уходит быстро, запирается в комнате и нервно разбирает свое оружие, чистит, смазывает. С тихим лязгом, под светом настольной лампы, просто что бы успокоить голову и руки. Просто что бы не сорваться и не кричать в истерике – потому что память слишком хорошо все помнит. Потому что она помнит, ради чего все это началось. И осознает, что Коба спас ее уже дважды. Один раз – вытащил из петли. Второй – практически с того света. Она стоит тут потому что она ему нужна. Потому что она не пешка, потому что у каждого человека в его планах своя роль, которую они должны играть и запускать сложный механизм, который без таких людей, как она – волевых, с огнем в душе – не сдвинется с места. Лучший двигатель в человеке – месть и ненависть. Но с холодной головой, при правильном лидере, если взять это тесто в свои руки и перенаправить энергию в нужное русло – произойдет революция. Вот только при хорошем, правильном лидере – это дело пойдет так, как надо. И она прекрасно знала это. Знала, что она одна из шестеренок, которые имели свою цель и место действия. И опуская патрон за патроном в магазин, она чуть улыбалась. Лишь потому, что час расплаты плавно приближался. Хоть у него и не было точной даты – о делах Караморы в этом городе кричали все газеты. Не удивительно, ведь он примкнул к Всадникам – и теперь он стал их руками. Руками, которые резали мир на лоскуты.

***

- Мы узнали, где у них база. – этот разговор Коба начинает сидя на кухне, раскуривая свою трубку в привычной манере. Смешная деталь – ее же подарил ему этот черт. - Твоя задача – попасть на вечер, где будет Каразин, а дальше ты все сама понимаешь. Он стал движимой силой и расходным орудием в их руках. И явно тем, кого они не боятся подставить. Это было удивительно светлое утро для пасмурного города. Кофе даже не обжигал язык – после слов Кобы, девушка замерла, смотря на него внимательно. Обычно такие разговоры происходили в кабинете, заставленном книгами, с тяжелым столом, на котором была куча бумаг. На котором были и приглашения, и планы, и деньги, и оружие. Все как-то удивительно там ютилось и не создавало даже иллюзии беспорядка – будто бы все это было прямо на своих местах. - То есть ты хочешь, чтобы я сделала все сразу? На месте, не перехватывая в плен? – и хоть такие разговоры были нормальными, но не на кухне. Кухня – место чего-то мирного, разговоров ни о чем. О тряпках, о каких-то бытовых вещах, о приехавших и уехавших людях, о случившемся за ночь – утром, о случившемся за день – поздним вечером. Тут почти никогда не было много еды – ее приносили и уносили, потому что это была скорее не жилая квартира, а место встреч и сна, подготовки. Одна комната была целиком пересобрана под склад – оружия, одежды, документов – все было в одном месте сложено так, чтобы либо сразу же уничтожить все сразу, либо что бы все забрать без лишних промедлений. - Именно так, Пация. – без толики изменений в голосе, лишь переворачивая страницу газеты, доставленной утром. Читать газеты – скорее не развлечение. Извлечение запущенных слухов, понятие ситуации и того, как люди на что реагируют. Ведь редакторы газет – умные люди, которые знают, как влиять на народ. Поселить ли в их сердцах панику или спокойствие, разжечь ненависть или скорбь. Сейчас главная новость была об убийстве министра в театре, и она была у всех на устах – ей были отданы главные колонки явно не только в Петербурге. - Хорошо. – ни тени сомнения, ни тени возражений. Она была готова – лишь выпустите из клетки, выпустите и укажите, куда и где. Она сама все сделает, запустит этот механизм, снимет свою часть с стоп крана, пар побежит по трубам – и машина даст движение. Это действие – не останется незамеченным, не останется без последствий. Главное понимать, каких – и быть к ним готовым. – Когда? - Сегодня вечером. Ты готова? – и она встречает на себе внимательный, но спокойный взгляд темных глаз. Конечно же готова. Дурной вопрос – хотя это и не было вопросом. Это было утверждением, которое лишь требовало ее короткого кивка на все это. Короткого кивка, который бы запустил первую стадию подготовки. - Да. – и она кивает головой, ставит тяжелую чашку на стол и нагибается к столу, складывает ладони на нем. Выжидает, как всадник на скачках. Выжидает выстрела, который запустит скачки. Который заставит ее сорваться с места. Как гончую, которую держат на коротком поводке, которой уже жгут нос запахи дичи. Запах крови. Привкус охоты уже во рту. - Тогда план ты знаешь. Иди собирайся. У тебя два часа на сборы – потом поедешь на встречу, откуда уже на вечер. – и мужчина спокойно затягивается, выпуская густой дым изо рта, возвращаясь к чтению своей газеты. Пация снова кивает и встает. Знает. Прекрасно знает план, выдвинутый ею же, проработанный до мельчащих деталей еще в больнице, заключенный вокруг одной главной точки отсчета – пули, которую она должна вернуть так, чтобы причинить верное количество боли, чтобы оставить живым, но ослабить достаточно. Петру не повезло. Его расчеты не были верны – хотя, у него их вообще не было. Но он явно не ожидал, что она пойдет за ним попятам, что их будет следовать за ним целью. Часть ее подсознания выдвинула смешную шутку – она просто такая же, как он. Просто сохранившая в ярости и горе больше ума. Точнее, не потерявшая его от вкуса крови и войны на языке. А иначе, как войной – это не назвать. И потому сборы были особенно напряженными. Она следовала современной моде. По платью, по туфлям, прическе и даже макияжу. Погружаться в местность – так по полной. И только верный ей пистолет обжигал тяжестью металла бедро через кожу кобуры. Ждал своего момента. «Скоро, совсем скоро.» - с улыбкой, короткой и чуть острой, больше похожей на оскал, думала она, чуть смазав пальцем помаду с губ.