Тифлис - Санкт-Петербург

Пация возвращается поздно. Подавленная, белая, как стена. Поздно - это несколько часов после полуночи, хотя все должно было закончится быстро. Ее руки в крови, как и платье. И лица на ней - нет. В квартире тишина, из людей - лишь Коба и врач. Все тот же самый, из Москвы, который помогал им в поездке. Он был нужен на тот случай, если что-то пойдёт не по плану, если она что-то спровоцирует - ну и просто, для подстраховки. И тот помогает Кобе ее усадить на табуретку, аккуратно раздеть и проверяет швы. На ней - пара ссадин, кровь - не ее. Швы - в порядке. Врач уходит, а Коба остаётся - осторожно отмывает ее руки полотенцем мокрым, тёплым, от крови. Ласково, мягко, чтобы не бредить свежие раны – она, хоть и сильная, но все-таки, девушка. ⁃ Каразина? ⁃ Да. Этот ответ не требует продолжения. Ее лица достаточно, чтобы он понимал - что-то пошло не по плану. Донимать расспросами Пацию сейчас он не будет - молча укутывает в свой тёплый и тяжелый домашний халат, снимает с неё туфли, переносит в спальню. Укладывает на постель осторожно, оставляет на мгновения - что бы вернуться с большой кружкой ароматного чая. Ромашка, лимон и мёд - все, как она любит. Садится рядом на край кровати, осторожно передаёт ей кружку. Она держит ее крепко - до побелевших костяшек, будто бы кружка может раствориться в пространстве, как морок морфинного сна. Коба обнимает ее мягко, даёт на себя облокотиться. Молчит вместе с ней, понимая, что это ей сейчас надо. Собраться с мыслями. Прийти в себя. Лишь тихо-тихо трещит свеча на столе. ⁃ Шесть. Это звучит как приговор. Он и есть - это понятно по голосу, по тяжелому вздоху, по тому, как медленно и долго она пьёт чай после этого. Большими глотками, прикрыв глаза – ресницы дрожат, где-то там внутри – застыли слезы. Все это читается легко, но Коба все так же не задает вопросов. ⁃ Я выпустила в него шесть пуль. Через весь коридор. Побежала следом. Он не прерывает. Мягко гладит по волосам, слыша каждый тяжелый вздох, прислушиваясь внимательно. Она была в таком же состоянии в тот вечер - когда Коба перерезал веревку над ней, придя что бы навестить, проверить, предложить ей место подле себя – после встречи в кабаке, долгих разговорах о ненависти и боли. Они встретились в кабаке, она долго плакала и много пила, играла в карты и била лица. В ней был огонь. В ней был пожар. Он был в груди. Он перевёл его в голову, в разум. Осторожно, придерживая лучину мыслей, направил в правильное русло. В тот вечер она была такая же. Как кукла, разбитая снаружи - но все ещё сильная внутри. Просто надломленная и одинокая. С трещинами, которые надо было осторожно соединить, так, чтобы не крошился тонкий фарфор. ⁃ Но ты не дала ему убежать. - голос Кобы мягкий. Спокойный. Не упрёк, не приказ - вопрос, на который он прекрасно знает ответ, потому что знает ее. Они рядом уже давно. Достаточно давно, чтобы понимать моменты без слов, знать действия наперед. ⁃ Не дала. Догнала. Поцеловала. Эти слова дают ему понять то, почему она так отреагировала. Почему она вернулась в таком состоянии. ⁃ Ударила по лицу. Накричала. Избила его - пока он зажимал свой бок, цеплялся за меня, пытался остановить и ответить. Он смотрел так… странно. Не верил. Не понимал. Не понимал, почему я целую и бью. — и Пация вытягивает ладонь вперёд. Дрожащие пальцы и сбитые в кровь костяшки. Коба забинтует их, обработает, что бы на ее руках не оставалось ссадин, только чуть позже. Сейчас - осторожно перехватывает ладонь снизу, нежно целует. Мягко, осторожно. Не спугнуть. ⁃ Я не могла остановиться. Не могла перестать бить его. И она всхлипывает. Тихо. Едва слышно. Но он все прекрасно понимает. Перехватывает кружку, что бы содержимое не пролилось. Перехватывает Пацию - и прижимает к себе. Ближе, так, чтобы она знала – он тут, он рядом, он не оставит и не исчезнет. Пация дрожит, как осиновый листок. Эмоций слишком много - чистой ярости и боли, потерянности и страха. Она планировала это долго - и произошёл взрыв. Это было ожидаемо - месть она такая. Она как наркотик, как крепкий алкоголь. Сначала тебе хорошо-хорошо. Потом — отвратительно плохо. Отвратительно плохо и больно, тебя выворачивает всего, как от тухлого мяса, как от похмелья, смеси водки и шампанского, приправленных сверху абсентом. Так же происходит после первого убийства. Когда видишь, как из человека исчезает жизнь. Это нормально. Точнее – нормально для человека здорового, не хладнокровного, который не должен был так делать. Который сделал это по случайности. Коба видел это множество раз. Кто-то – втягивался. Закрывал глаза, переживал это чувство – и двигался дальше спокойно. Кто-то ломался навсегда и исчезал. — Тише, тише. Все хорошо. Он говорит это едва слышно. Кружка исчезает в изголовье, а он утягивает ее к себе ближе, усаживает на колени - и обнимает уже обеими руками. Крепко, но все ещё невозможно тепло. Она трясётся, сжимается, почти кричит - и ругается, долго и громко, много и страшно. Отрывается от груди резко, смотрит своими голубыми глазами на Кобу. ⁃ Ты единственный. Честный. Настоящий. - дрожащая ладонь прижимается к его щеке. Гладит по ней, щекочет бороду. Так трепетно – как вернувшегося с войны, будто бы это он сейчас – на грани жизни и смерти, лежит в лазарете. Но Коба улыбается осторожно, устало и тепло. Глаза прикрывает, касается пальцев губами - нежно, мягко. Она снова судорожно вздыхает, льнет ближе, ближе к живому теплу и пониманию. Ей страшно. Это нормально. Это в порядке вещей. Ему тоже страшно. Страшно, что он мог ее потерять. Почти трижды - она ведь могла и не вернуться с этой вылазки, пойти на поводу у эмоций, сглупить. Конечно, засланные, свои люди там тоже были. Конечно, она была там не одна - подмога бы пришла быстро, стоило бы им усомниться в том, что она цела. Что она сделала все правильно, что не повела за собой хвост – или начала бы все в центре толпы. Тогда проблем было бы не избежать. Утром у него на столе будет полное досье о состоянии Каразина и того, где он сейчас, какое состояние, тяжесть ранения, кто еще был убит тем вечером. И на кого было свалено это нападение. Будут ли там слухи – или грубая правда и обвинения. Но это утром. Сейчас есть кое кто куда более важный, чем какой-то там анархист. Важный лично для него, такой теплый и трепетный, нуждающийся во всем его внимании и тепле, сохраненным за годы. Годы одиночества и тяжелой работы. ⁃ Тише. Все хорошо. Я тут. - Коба повторяет это снова. Снова, чтобы донести до неё мысли. Губами тёплыми лба касается, мягко и долго. Не отпускает, держит ее в руках крепких. Она валится на него - он не сопротивляется, позволяет ей вот так устроится, как ребенку, у себя на груди, расслабиться наконец то, опустить все напряжение из тела. Укрывает одеялом тяжелым, ложится удобнее. Та жмётся, как котёнок. За его рубашку хватается пальцами – цепко так, крепко, не отпустит. Именно поэтому сейчас на квартире не было никого из подопечных. Что бы можно было не думать, что бы можно было выдохнуть, не думать о лишних глазах, которые всегда все знают. Они были рядом - в соседних, на улице, как и всегда. Следили за периметром и безопасностью. Но он не может никому позволить увидеть ее слабость. Увидеть ее страх. Это его тайна. Ее секрет для него. Их - горное сокровище. Сокрытое толщей камней, неподъёмных, присыпанное дерном и покрытое мягкой бархатистой травой. Такое не показывают никому – потому что оно у самого сердца, в глубине, сокровище маленькое – и такое постыдно слабое. Для кого-то – простая стекляшка, без цены. Для других, малого количества людей – самый дорогой алмаз. Самый редкий. Бесценный. У сильных людей, у людей у власти - не должно быть слабостей. Она - его сокровище. Ее глаза - особенно, когда она улыбается - дороже любых драгоценных камней. А когда плачет – становятся невозможно блестящими, что глаза щиплет. И когда они смотрят на него, так потерянно, когда она вся - испуганная лань - Коба не выдерживает. Осторожно утирает горный хрусталь слез с ее лица - и целует губы искусанные, сухие, с остатками помады. Мягко, долго. И будто бы не о чем - но говорить об эмоциях он не умеет. Это не для него. Пация жмётся ближе, подаётся к нему - тёплая и крепкая рука скользит под халат на ней, на ее талию, все ещё покрытую бинтами. Осторожно гладит по рёбрам, жмёт ближе к себе - и из отчаянья крик в груди девушки перерастает во что-то иное. Она обнимает его за шею крепко, выпуская из пальцев рубашку, прогибается под горячей рукой, ногами ерзает - горячая ладонь скользит на бедро и сжимает его, тянет к себе ближе. Отрывается - и смотрит темными, как сажа, глазами. На него в ответ смотрят два бездонных озера. Все ясно – и без слов. Они сейчас – правда, лишнее. И он тонет в них. Целует снова – но уже грубо, жарко, страстно. С таза - на бедро, сжимает мягкость тела властно, к себе заставляет прогнуться, выдохнуть шумно в губы - и подставить шею. Оторваться от неё - невозможно. Как глоток воды в жару, после долгой поездки по степи в полдень - дойти до горной скважины, упиться, закрыть глаза, умыться. От каждого его поцелуя - шея, ключицы, плечи острые - ее прошивает разрядами, обжигает внутри. Это все - одновременно на столько неправильное, и на столько нужное чувство - здесь и сейчас, так и только вот так. Коба перехватывает ее под колено и тянет ниже, легко укладывая на постель, впиваясь лёгким укусом в грудь. Лёгким, почти голодным - но заставляет длинные пальцы впиться в плечи снова, через рубашку почувствовать - и пройти второй ладонью от колена вверх, задевая тонкую ткань белья и шелка чулков, заставляя прогибаться в след жгущему чувству. Желать еще. Ластиться к груди щекой, щекочет бородой жесткой - а она лишь пальцами в волосах путается, сжимает их, просит сбивчиво - «продолжай». И это уже не просьба о помощи. Это чистое желание, страсть и вкус. Передача власти из своих рук в его, передача бьющегося и истекающего кровью сердца. И он берет его. Поцелуи – жаркие. Он прихватывает кожу нежную губами, втягивает, шумно дышит – и обе ладони уже на бедрах, сжимают крепко, гладят. Пация колени разводит дрожащие, голову откидывает – а он спускается до подвздошных косточек, проходит по ним языком, после – носом. Смотрит вверх, улыбается довольно, ласково скользит пальцами на внутреннюю сторону бедра – и гладит тепло-тепло. Что бы снова прижаться поцелуем. Сорвать тонкую дрожь, заставить ее податься на встречу всем телом, свести чуть бедра – и он в протест легко кусает, ловко расправляясь с сложными застежками чулок. И белье вниз легко тянет, заставляет ее ноги стройные поднять, на плечи уложить. Такая смущенная и послушная кошка она только для него. Только под его руками. Под его взглядом. И приобнимая стройные ноги, Коба ласково целует лодыжку, выпирающую на ней косточку, по икре поцелуями спускается вниз, хватая кожу с каждым разом все ощутимее, оставляя мелкие следы на смуглой коже – и довольно щекой льнет к внутренней стороне бедра, прежде чем мягко поцеловать лобок. Спуститься поцелуями ниже, вызвать у нее еще один смущенный и глубокий вздох. Языком влажно проходит – собирает чужую влагу, прихватывает возбужденную плоть легко, дразнит. Вся власть – в его руках. От каждого прикосновения языка, от легкого проникновения – ей все жарче. Комок из груди – рассосался, он перерос в более кричащее чувство – жар, который все внутри всполошил, в низу живота, обжигает все нутро, заставляет сбито дышать и скулить, хватаясь за волосы. Коба делает это снова и снова – проникает языком, дразнит ее, чтобы оторваться – и в наглую прихватить бусину клитора губами, чуть всасывая. Но пытка длится вечность, прежде чем он поднимается сам, улыбается, подобно довольному коту, снова целуя ее шею, снова обнимая крепкой рукой за талию. Брюки – ненужная часть гардероба сейчас. Он переворачивает ее на живот, прижимается грудью к спине, проходит ладонью по животу – входит легко, заставляя простонать протяжно. Она прижимается к нему всем телом, сжимает в себе – что бы услышать низкий стон в ответ, сжимая простынь в пальцах – и нагло бедрами на встречу двигает. Задает часть ритма, который он подхватывает легко, держа ее ниже бинтов, утыкаясь носом в шею, обжигая ту дыханием. Пации для него всегда слишком много – ее хочется забрать и спрятать, не показывать никому – чего он и добивается своими действиями, своими заданиями. Потому что только Коба знает ее до конца, до последней нити. И движения их тел быстро переходят в быстрые, четкие. Яркие стоны, сжатая кожа, крепкая хватка – ладонь переходит на шею, сжимает ее, не дает дышать полной грудью, заставляет девушку вжаться всем телом в постель, пока он откровенно ее втрахивает в ту. Резко, грубо, уверенно. Кусаясь, целуя, закрывая глаза. Заставляя стоны сбиться в сбитые всхлипы, заставляя ее дрожать, терять контроль над собой. Коба поднимается резко, запускает пальцы в ее волосы, сжимает у корней, вжимает в постель, ударяет по ягодице – и сжимает ту после, нарочито замедляясь. Ее трясет сильнее, колени разъезжаются – но он снова возвращается к четкому и быстрому темпу. В ней жарко. В ней узко. Хорошо. Они бывали вместе редко. Это было всегда что-то сбитое и быстрое, на столе или кресле, снять стресс и не думать. Можно было бы назвать рабочим романом – но это не было таким. Скорее – просто большее доверие друг другу, доверие душ, доверие тел и открытость желаний. Потому сейчас он не скупился. Выбивал каждый стон, отвечал ей своим, сжимал тело крепче, прижимал к себе, забирал власть и показывал свою. Заставлял расслабиться и выбивал каждую мысль, до самой последней – не давал привыкнуть, меняя такие простые мелочи. Но знал же – как ей нравиться. Легко понимал – как хорошо, как лучше. Выходит, он резко. Переворачивает на спину, впивается в ее губы – она отвечает на поцелуй голодно, жарко, кусаясь и ловя язык зубами. Обвивает после своим, рвет пуговицы с рубашки, обнимает руками за шею, царапает спину до крови, хватает ногами за талию – заставляет снова вжать ее всю, заставляет привалиться всем телом. Двигаться невыносимо медленно, под плавные покачивания дивных бедер. Едва дыша, поддаться ее слабостям, поддаться власти, ладони в волосы – оторваться, выйти, поддаться горячей ладони, сжавшей член у самого основания, простонать несдержанно в губы от пальца на головке – и войти в нее пальцами, накрывая клитор большим пальцем. Они двигаются в унисон – одинаково грубо и нагло, кусая губы друг друга, оставляя следы на коже, оставляя мелкие метки. И доходят до пика в унисоне. Ее – накрывает негой дрожи, заставляя прижать его к себе, растечься безвольно. Его – резким ожогом внизу живота, пачкая чужие бинты, что бы после накрыть такое же разморенное тело своим. Воздух – тяжелый, дышать нечем. Только друг другом, закрыв глаза, едва ощутимо выводя мелкие узоры на влажных ладонях. Им правда не нужно слов и объяснений. Они прекрасно знают все друг о друге.