Тифлис - Санкт-Петербург

Сборы, конечно, занимают не мало времени. Это нормально – так бывает всегда, когда необходимо собраться с силами, когда нужно ехать куда-то с определенным стилем. Конечно, ей помогали. Конечно, ей не могли дать оставить все на самотек – у каждой ситуации были свои случаи, были свои моменты с тем или иным отрицательным случаем. Но сейчас все складывалось практически идеально – иначе и быть не могло. Платье по последней моде, аккуратный макияж, который изменял не так, что могли просто не узнать – благо, Пации хватало ума не сопротивляться лишний раз и слушать все, как надо. Конечно, это все было правда непривычно – туш, стрелки — она делала что-то такое крайне редко. Но оно делало своё дело. Уже в кафе на неё смотрели многие. Явно не скрыто – красавица, чего уж сказать. Но она пила чай с плюшками, вела беседы не о чем, потому что так было нужно. О книгах, о погоде, о смене карет на машины. Они убивали время, читали газеты и гадали кроссворды. Ничего интересного. Совсем. Реально убийство времени. Но они продолжили своё движение дальше. В старый дом где-то почти в центре, поднялись на третий этаж. Тут уже было накурено, играла музыка, люди шумели и говорили, пили водку и не только. Стихи звучали от камина, их читали ровным голосом. Пация утянула себе бокал вина, просто что бы не стоять с пустыми руками. Поддерживала в пол голоса беседы ни о чем, в основном, конечно, о современной прозе и происходящем за ней – что та несёт в себе на самом деле, что ею хотят сказать, что прячут за рифмой. Не все изрекались прямо – потому что неугодных уже начинали собирать, они начали исчезать с радаров. Но в какой-то момент она все же замечает его. Чертова Каразина, который тут вообще, как рыба в воде, среди своих людей, среди разговоров. Она стоит какое-то время в стороне, уводит его в сторону. Вечер становится томным и… Он ее не узнает. В животе скручивается тошнотворный комок – и в этом совсем не виноват сегодняшний обед. Она уверена в этом. И сомневаться тут совсем нечего. - Поцелуй меня, Комарик. — она повторяет эту заветную фразу вновь - коротко, четко. И видит, как расширяются его зрачки. Как резко он становиться испуганным. Как смотрит на неё совсем иначе – испуганно, напряжённо, растерянно. Стоит, будто во рту воды полно. Моргает, с места не двигается. А потом Каразин срывается с места. Бежит, сломя голову – а она за ним. На ходу выхватывает пистолет, пролетает несколько пролётов на лестнице так, будто бы их и не было вообще. Но только сегодня удача на ее стороне – того тормозит тяжелая дверь парадной, заставляет замельтешить. Закрыто. Закрыто потому, что они все заходили со двора, потому что безопасность. И она стреляет. Несколько раз – ранит по косой, подходит медленно, дыша часто и сбито. Восстановить дыхание сейчас - пустая трата времени, к черту. Пистолет жжёт руку, перезаряжать смысла нет – тот соскальзывает по стене расписной и хмурится, стонет. Она попала одной. Одной из скольки? Шести? Второй задела. Подходит ближе. Совсем вплотную к лежащему у стены Петру, наклоняется, присаживается рядом. За подбородок его берет, на себя заставляет посмотреть – прямо в глаза свои. Полные боли, ярости, раздражения. Но ей больно. Больно внутри. Это чувство ее наполняет. Всю, болью острой и жгущей болью, прожигающей от старой раны, которой не нравится это все - беготня, напряжение каждой мышцы. Обжигающей все нутро – от точки до точки. Тут и сказать нечего – лишь вздох тяжелый срывается. - Возвращаю то, что ты мне подарил на последок. – говорит тихо. Холодно. Голос металлом в ушах звенит, обжигает глотку, что та же водка. Ей тяжело – но она по плечу поцарапанному его гладит. Пистолет исчезает в кобуре, а она опускается ниже. И целует. Нежно так. Мягко. А потом кусает за губу остро, когда он ее за руку схватить пытается. А она отталкивает, хватает его резко за ту же руку, трясёт с силой. Петя снова ее хватает, теперь – за юбку платья, тянет резко на себя – получает по лицу от нее, точным, отработанным многие разы - и попадает он, этот удар, четко и больно. Прямо ему по лицу. И ещё. И ещё. За всю эту боль, за все часы в больнице, за каждую потерянную секунду, за то, что тот оставил ее на вокзале, лежать на мокром битоне. По щекам у Пации – слёзы текут, горячие. Но Каразин валит ее. Мято так, слабо - у самого кровь идет, много. Она отталкивает его, раз за разом, кровь руки ей жжёт – горячая, липкая. И ей приходиться найти силы остановиться - сюда могут выйти, могут заметить, могут спохватиться их - там, наверху. Да и явно уже схватились, что тут говорить. И она на улицу бежит, резко отталкивая Каразина от себя, заставляя к стене головой приложиться. Там ее ждут, в темноте ночного Петербурга, где туман по улицам тяжелым маревом. Бежит не глядя, быстро, выбивая плечом дверь. Даже если за ней побегут - она быстрее. У страха глаза велики, у той, что бежит от возможной погони - вдвое больше. Резко, сильно, почти сбивая кого то, курящего у самой двери. У нее сейчас одно настроение – бежать. Вперед, не глядя назад, не оборачиваясь - на это времени нет - так, чтобы ее не видели. Руки спешно о подол вытирает, сбивчиво дышит – и замирает только в перекрестке выхода из арки и улицы. Там ее уже встречают их люди. В пальто кутают тяжелое, ведут к карете. Усаживают – и не трогают. По ней все видно – ее не надо сейчас трогать лишний раз. Не стоит. С этим будет понятно по приезду. С этим разберутся. Разберется Коба. Решит эти проблемы. Их дело - доставить целой, избежать погони, сделать все чисто. С тем, что Пация на своих ногах - и в крови, а за ней не бежали - лишних вопросов задавать не надо. Все прекрасно знали цель визита.