Лёд да холод.

Лёгкие капли надвигающегося дождя устремились к земле, придавая влаги всему вокруг, в том числе и пиджаку Чайльда. Самого его это, казалось, совсем не заботит, сколь не усиливался бы дождь, он стоит неподвижно — наблюдает. Наблюдает за людьми, что толпились под крышами, за бесчисленными верхушками зонтиков, за каплями ливня, что обрушился на город так внезапно, и ничего не делает, чтобы укрыться — напротив, он поднимает голову в небо. Приятные мелкие дождевые капли тут же мочат подставившееся так удачно под них лицо. Волосы вмиг наполняются тяжестью, вода неустанно капает с них на плечи, а после стекает на асфальт. Слабый ветер колышет пряди из стороны в сторону, вызывает мурашки, отрезвляет прохладой, которую с собой несёт. Дождь приятно массирует лицо. Люди смотрят странно, рассматривая молодого бизнесмена так, будто тот стал последним на планете человеком — но, в целом, его ничего не тревожило. Он прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Были то ощущения ветра, пронизывающего кожу едва ли не насквозь, отрезвляющей прохлады или приятных ударов дождевых капель о лицо, Чайльд не может ответить точно, но может сказать — ему определённо нравится. Было в этом что-то, что успокаивало его бурную, нравственную душу, манило к себе, расслабляло тело, с каждой каплей выкидывая мысли далеко за пределы сознания. Растворяя юношу в моменте, где существует лишь он и дождь. И вода. Вода. Она, казалось, напротив, и вовсе избегала его — то обжигала, то охлаждала пыл амбиций, кидала в холод, в жар, а Чайльд бы всё отдал, лишь бы вновь почувствовать близкую сердцу тяжесть некогда родных ему водных клинков. Холод собственной стихии, что распалял, приводил в движение, а не остужал сознание — он терялся от таких контрастов. И сейчас теряется — ищет в ощущениях что-то родное, но каждый раз разбивается вдребезги, словно дождевая капля об асфальт. Что же он чувствует? Поднесение? Отчуждение? Ни то, ни другое. Воздух насквозь пронизан пылью, вот это чувство — что-то было не в порядке. Что-то неясное тревожило его всё это время, и через время чувством назвать это становится труднее. Это что-то тяготило плечи, тянуло вниз, но раскрыть себя упорно не давало. По крайней мере, некоторое время. Маленькая незамысловатая идея пролетает в сознании, и Чайльд хватается за неё, словно за спасательный круг — за ним наблюдают. Мысль мигом вернула в реальность, напрочь вышибая всё остальное. На мгновение ему даже показалось, что время потеряло ход, но порыв ветра быстро поставил его на место, и он вздрогнул, самому не до конца поняв, от чего — от холода или чужого взгляда. Конечно, на него сейчас обращено множество взглядов, надменных, насмешливых, но этот... отличается. Он внимательный, зацикленный на нём одном, настолько резкий, что выделяется средь массы одним своим существованием. Он чувствует, что его изучают, не пропуская ни детали, чувствует, как невидимый наблюдатель читает и его реакцию, словно с открытой книги. Но откуда пара глаз так старательно изучает его, он понять так и не смог. И с какой целью. Привкус пыли застрял во рту, а смотрящий, кажись, потешался. Нутром он чувствует его усмешку — неужели он догадался и о том, что его раскрыли? В таком случае, продолжил бы он смотреть так нагло, если бы догадывался? Он не выдерживает — оборачивается в противоположную от дороги сторону, рыскает глазами по стоящим под крышами магазинов людям, с долей грусти осознавая, что проиграл эти незамысловатые односторонние гляделки. Все люди были серы, Чайльд смотрит в ответ, но не чувствует ничего схожего с теми эмоциями, как когда глаза этого удивительного незнакомца смотрели. Взгляды бесчисленные были пусты, а тот — наполнен чем-то загадочным, чем-то, что было Чайльду непостижимо. Каждый из них смотрел сквозь — словно его тут и не было вовсе. И лишь один взгляд отличился — яркие янтарные глаза, казалось, переливались, блестели нотками ехидства и озорства. Их блеск не шёл в сравнение ни с одним из тех, что он видел сегодня — а видел ли вообще он блеск в глазах людей? — и он понял — это оно. Чайльд много читал об ухмылке глазами, но никогда не думал, что встретит её так ясно. Она сбивала полностью, не столь собою, сколь тем, кому принадлежит. Время более не имело значения — дождь лил где-то на фоне, чужие взгляды испарились, лишь ярким пятном осталось желание удержаться на ногах. Эмоции смешались, но на лице не сказывались — изучающий его и без того знает, что он чувствует. Он проникает взглядом в самые потайные уголки сознания, считывает с лица или читает мысли. Смотритель аккуратен, но от чужой невинной усмешки сердце колет — слишком давние воспоминания были им задеты. Он даже не сразу понял, что чувствует — понял лишь тогда, когда круг замкнулся, а янтарь в глазах устремился в его синеву. Был полон уверенности всё это время, а в следующий момент сжался, как трусливая мышь, запаниковал, мгновенно теряя настрой, чувствуя свою беспомощность перед тем, кого видит сейчас. Смотрели на него, и только на него, внимательно изучали, словно после древней разлуки — хотя, по сути, так и было — и от этого становилось тошно, словно его только что пригвоздили к асфальту или накрыли тяжёлым камнем. Воздух наполнен духотой, и Чайльду кажется — ещё немного, и он и правда задохнётся. Смятение холодком прошлось по спине вместе с новым порывом ветра. На него смотрели неотрывно, он тоже смотрел. Не отводя взгляд, он упорно старался не подавать виду о том, что нервничает, хотя, казалось, это совершенно не имело смысла. Стоящий напротив знает его лучше его самого, он знает всё и даже больше. Золотое обрамление чужой серьги блестит в такт глазам. Хочется скрыться от взгляда, испариться, сквозь землю провалиться — что угодно, лишь бы он отвёл взгляд. Этот пытающий, мучительно-тягучий и очень хорошо знакомый ему взгляд. Но Чайльд знает — что бы ни случилось, улизнуть на этот раз ему не позволят. В этом тонкость характера человека напротив, и он не может его осуждать — о, он даже понимает мотивы. Но никогда он не поймёт, почему произошло то, что произошло. Никогда не поймёт, был это заговор или чистая случайность — его, честно сказать, это уже и не волнует. Волнуют лишь глаза напротив и их обладатель. Он тот, кого Чайльд не хочет видеть больше всех на свете. Он тот, кто, казалось, остался далеко в прошлом. Он тот, кто физически не может здесь находиться. Физически.. не может. Не может.. Стоп. Не может. Это.. сон? Всё это не реально — и люди, и дождь, и чужое присутствие, но юноша просыпается прежде, чем понимает это — распахивает глаза резко, подрывается, рукой шарясь в том месте, где обычно на штанах висит чужое сердце бога. Пустота под рукой заставляет запаниковать — задуматься же о том, где он вообще находится, Чайльд забывает. Лишь спустя некоторое время он, запутавшись в клубке из одеяла и полного непонимания, осознаёт, где находится, успокаивается и опускается обратно на подушки с тяжёлым вздохом. В комнате полумрак — неужели этот сон заставил его пробудиться раньше солнца? Рука высунулась из-под тёплого одеяла, освещая лицо обладателя экраном телефона. Яркий свет слепил заспанные глаза, он зажмурился, но время увидел — на часах четыре утра. Чёрт возьми, и зачем он вообще проснулся? Телефон был вновь отложен на тумбочку. Казалось, он и не спал вовсе — чувствует себя ещё более усталым. Ещё и сон своим содержанием опять напоминает о прошлом, о котором вспоминать хотелось в последнюю очередь — он сопротивляется изо всех сил, глушит мысли в попытках заснуть, но уже понимает, что поспать ему более не удастся.

* * *

Моракс смотрит на него с, казалось бы, уже не скрываемым обожанием, а Тарталья ковыряет дорогущую еду палочками — когда же он уже научится ими пользоваться? Упрямо смотрит в тарелку, делая сконцентрированный вид, но на деле он просто не хочет, чтобы на него было обращено ещё больше чужого внимания. Не заинтересован. Казалось, он один не заинтересован — божество напротив с искренним интересом наблюдает за его тщетными попытками воспользоваться столовым прибором, но не издаёт ни звука. Просто наблюдает, но было видно — он очень хочет помочь. Тарталья предпочитал молчать, когда речь заходила о взаимоотношениях с Мораксом. Не то, чтобы кто-то сильно спрашивал, со стороны они казались миловидными друзьями, если вовсе не парой — всем всё было понятно и без слов. Но предвестник, как участник и заложник данных обстоятельств, упорно отрицает всё, что между ними кропотливо строит бог. Напротив — он смотрит холодно, ведёт себя отстранённо в надежде, что Рекс Ляпис поймёт истинную причину такого поведения. Скучающие проводит с ним драгоценные минуты своей жизни, в ожидании чуда, что поможет разрешить эту петлю. Моракс же, напротив, смотрел по-особенному. Раскалённое золото плескалось в чужих янтарных глазах, живой и неподдельный интерес к Тарталье, как к человеку, видел каждый, кто заглянул туда, будь то писатель, художник или человек, и вовсе далёкий от искусства. Бог наслаждается каждой минутой, проведённой с ним — и, о, архонты, Тарталья, конечно, знает, что он чертовски привлекателен, но это было слишком даже для него. Архонт совсем не похож на наивного, но интерес блестит в чужих золотых омутах всё заметнее и заметнее с каждым днём. Тарталья знает, чего хочет от него Моракс. Моракс же предпочитает умолчать о том, чего желает Тарталья. Лицо предвестника всё так же не выражает эмоций — чем дольше они сидели, тем более холодным и отстранённым он становился. Не заинтересован. Он не понимает. Признаться, понимать не хочет. Он чувствует лишь равнодушие, чувствует, что тратит драгоценное время напрасно, чувствует, что совершил огромную глупость, согласившись на этот дурацкий совместный обед. Бог гавани намного более безответственнен, чем любое божество помладше, селестия наградила его всем, кроме ума, чёрт возьми. — Тарталья, позволь я.. — всё же не выдержал. Признаться, долго держался — обычно старается помочь сразу же, а тут позволил и самому расковырять жареную рыбу этим незамысловатым столовым прибором. Тарталья громко вздыхает, прерывая его предложение помочь — он слышит это изо дня в день, раз за разом, и уже слово в слово знает, что следует далее. — Позволь я помогу тебе? Спасибо, я откажусь, — холодным взглядом он смерил сияющий напротив янтарь, теперь он наблюдал, как меркнет золото в чужих глазах. Укоры совести не мучают, он не чувствует ни капли сожаления — острый холодный взгляд смотрит твёрдо и непокорно, словно его пытались пробить на жалость. Но даже таким образом Моракс не попытался более отстоять свои хотелки — подпёр голову рукой, неустанно наблюдая за нелепыми действиями предвестника. Кто знает, может это ещё не конец? Терпение гео архонта порой поражало Тарталью. — Скучный ты. Совсем ведь ничего не съешь сегодня, — странно было слышать замечание о собственной скучности от абсолютного бога скучных правил и контрактов — Тарталья издал тихий хмык в унисон своим мыслям. Ситуация начала забавлять — иль это первые проявления нервного тика? Похоже, да, весело было сейчас лишь ему одному. Игра с палочками и терпением архонта и правда разгоняла тоску, но признаться, играла и на нервах самого юноши — он чертовски голоден, но не съел толком ничего по причине идиотских палочек. Сдержанный, но с нотками раздражённости вздох вырвался непроизвольно. — Я прекрасно это понимаю. Чего только не понимаю, так это как пользоваться этими столовыми приборами, — еле сдержав порыв на ругательства, он вновь взял в руки палочки, стараясь поставить пальцы так, как учился сам и как учил его Моракс, но даже с правильным расположением пальцев попытки были тщетны — в палочках совсем нет цепкости, а предвестнику не хватает ловкости, — Руками уж полегче будет. Да и собственное терпение порой его поражало. Своим отсутствием. Совершенно беззлобный смешок отвлёк его внимание на мгновенье — архонт улыбался. Его что, умиляет эта ситуация? Господи, как же он бесит. Как отец ему, ей богу. В руках Моракса в одно мгновенье оказались его собственные палочки, несмотря на то, что тарелка его была пуста. В отличии от палочек в руках Тартальи — ничуть не обделённых роскошью, с красиво выгравированными золотом рисунками — в руках божества они смотрелись правильно, гармонично. Соответственно, и практично, Рекс Ляпис без малейших затруднений подцепил ими еду из чужой тарелки, поднося ее ко рту Тартальи — в ответ на такую заботу тот лишь отодвинулся подальше и скорчил недовольную рожу. — Я кажется попросил тебя, чтобы ты не помогал мне, — всё таким же колючим взглядом он смеривал заботливое божество в надежде на то, что он оставит его и его еду в покое, но, по всей видимости, его хотелками тут и не пахнет. Пахнет лишь чертовски вкусно приготовленной рыбой — в этот момент он поистине понял, насколько хочет есть. — Ты ведь голоден. Хватит препираться, просто съешь это. Дальше будешь сам, раз так того желаешь, — Тарталье кажется, его держат за придурка, но он понимает — спорить более не имеет смысла. Его уже сразили, и он даже знает, чем — собственной неприспособленностью к местной кухне. Поэтому, напрочь лишённый выбора, он подаётся вперёд, схватывая еду с чужих палочек губами. Кажись, где-то на фоне с чьих-то рук упала тарелка.

* * *

Чайльд вздыхает медленно, про себя решая меньше думать об этом. Выходит с трудом — чувство было таким щемящим, словно его только что прокололи насквозь — интересно, так ли чувствовал себя Моракс при его этом леденящем взгляде? Помнится, Царица, ещё будучи архонтом, как-то раз сказала, что ни за что не согласилась бы побывать на месте Рекс Ляписа. В шутку, конечно, было сказано, но они оба предпочли промолчать в ответ на эту реплику, и оба — по разным причинам. Чайльду было плевать, а вот Моракса, похоже, слова эти заставили задуматься. И вообще, с каких это пор ему не чуждо это странное чувство печали? Он поклялся, что забудет навсегда всё, что связано с теми днями, что будет жить тем, что есть и будет, а не тем, что было, но почему тогда сердце раз за разом возвращает его туда, куда не хочет возвращаться сознание? Он встал с кровати, тут же встречаясь с утренней прохладой. Тело настойчиво желало вернуться обратно, но Чайльд предпочёл проигнорировать желания — он подошёл к огромному шкафу с множествами зеркал, постепенно одеваясь в парадную одежду и оглядывая себя в них. Сероватый пиджак буквально кричит о том, что на улице сегодня слишком жарко для его ношения, а чёрная под ним водолазка, напротив, казалось, подчёркивает заострённые черты лица, придавая виду какой-то необыкновенной свежести. Приятный контраст, который Чайльд так обожает в этом образе, кажется ему незаменимым в сегодняшнем дне — он оглядывает себя ещё раз, с немым самовосхищением наблюдая за отражением, что выглядело.. на удивление, неотразимо. Новый мир требует новой одежды — и Чайльд меняется.. совсем немного. Его гардеробу позавидует абсолютно каждый — чего там только не было, различные деловые костюмы, множество пиджаков, рубашек с необычным кроем, в общем, всё, чтобы выглядеть шикарно. Вот только пользуется он всем этим раз в сто лет. Буквально. На месте, где заканчивается срез неровного пиджака, вместо глаза бога красуется чужой гнозис — настоящая реликвия, несущая в себе такую же настоящую, сильную элементальную энергию. Именно туда сейчас устремлён взор Чайльда — такая значимая для истории Ли Юэ вещь находилась прямо у всех на виду, и мысль об этом немного пьянила. Близко, но в то же время так недосягаемо — абсолютно каждый, кто мог подозревать неладное и удосуживался спросить, уходил с ложью о том, что это простой сувенир, качественно выполненный лучшими ювелирами его компании. Вдуматься только, едва ли не самый богатый бизнесмен страны не просто имеет столь драгоценный артефакт втайне от человечества, а ещё и носит его прямо на поясе, у всех на виду. Звучит, как истинный бред — железное алиби Чайльда. Однажды ему приходилось рассказывать о гнозисе журналистам — он убил двух зайцев одним выстрелом тогда. Навсегда отрезал вопросы о побрякушном брелочке на поясе и прорекламировал свою ювелирную компанию. О мотивах ношения такого экзотического украшения он предпочёл промолчать, ибо вполне имел на это право — богатые люди полны своих странностей и причуд, в которые не всем стоит лезть. Это играло Чайльду на руку — никто не осмеливался задавать выходящие за рамки вопросы. Лишь немного позже он понял, что подобная мелочь — тоже влияние гнозиса. Мир сильно изменился за то время, что Чайльд в нём живёт. С тех пор, как божества покинули мир, глаза бога перестали выдаваться, и вскоре люди позабыли об элементальной магии, но.. Чайльд знает, какого это. Он прекрасно помнит свои родные клинки, с которыми уже очень долгое время не виделся, помнит, как кровь кипит во время сражения, помнит технику, хлесткие удары воды и чёткие попадания стрел, но воспользоваться этим больше не может — потускневший глаз бога на одной из полок в шкафу тому подтверждение. При упоминании времён, когда вода была его родной стихией, тусклым светом напоминает о себе и сердце бога, приводя Чайльда обратно в реальность. Всё же, интересная у этого артефакта история. Лишь оно теперь служило источником силы для Чайльда — он жил, живёт, и, возможно, будет жить лишь за счёт этой побрякушки. Удивительно, но факт — сам архонт контрактов даровал ему бессмертие и силу, о которой он мечтал когда-то в юности, таким вот странным способом. Чёрт бы и вовсе побрал это сердце — глупый, глупый Моракс так безответственно покинул свой пост, оставил всё это на попечении простого смертного, совершенно не заботясь о том, что испытывает этот самый смертный. Смертный тогда, кажется, лишь панику испытывал. Правда, теперь уже не смертный. Без глаза бога, с одной Селестии ясной элементальной силой, Тарталья скитался по миру, пока время и века не превратили его в Чайльда. По этой причине никто и не знает, коим образом погиб давным давно одиннадцатый предвестник фатуи — зато все знают Чайльда, владельца крупной ювелирной компании в современном Ли Юэ, что был чертовски на него похож. Последнюю пуговицу на старом пиджаке пришлось застегнуть — после получения гнозиса глаз бога стал не активен, и потускнел, словно символизируя конец и новое начало. А ведь он так и не научился использовать гео наравне с гидро — хорошо умел лишь стрелы заряжать, да и вскоре этот навык стал бесполезным — глаза бога более не выдавались, и избранные богами быстро почили. Поправляя воротник и цепляя золотую цепь на шею, он ещё раз оглядел себя. В целом, ничего не изменилось — усталый взгляд, полный какой-то неясной ему синей печали, ровная осанка, холодная бледная кожа, безэмоциональное лицо, разве что синяки под глазами появились. Странными были те ощущения, что вызывало собственное отражение, что-то из смеси жалости к себе и отвращения. Чайльд сомневается, что раньше было по-другому. Он вновь взял телефон в руки и не глядя запихал его в карман. Пошарился по полке в поисках необходимых вещей — из всего хлама взял только несколько кредиток и ключи от машины. Глупые воспоминания до сих пор терзают бренную душу — они ведь не несут в себе ничего полезного. Выбивают из строя, заставляют проникнуться давно минувшими днями, возможно.. скорбеть? Что-что, а это — последнее, чем Чайльд бы хотел заниматься. Ноги сами понесли Чайльда на балкон — он даже не отдал себе отчёта, как мигом оказался на свежем воздухе. Вид отсюда открывался, что надо — расцветающей на глазах город ещё совсем не проснулся, слабо мерцая и подавая первые признаки бодрости. Огромный мегаполис, который Чайльд наблюдал за окном каждое утро, был возведён за мизерное время — какие-то две тысячи лет. Они пролетели так быстро, что Чайльд едва успевал их считать — да и нужным это не являлось. Люди сами считают за него года. Считают со дня падения Моракса, в то время как Чайльд предпочитает забыть о существовании такой даты. Сложно ему даётся забыть об этом — весь Ли Юэ в этот день окунается в праздничную атмосферу, люди весело справляют красивую круглую дату — а он, напротив, праздника не разделяет. И не разделал никогда. Утренняя прохлада закралась под кожу, проветривая сознание и избавляя его от лишних мыслей. Что было, того не воротишь, есть ли вообще смысл к этому всему возвращаться? Моракс сделал это, не Тарталья. И ни Тарталью, ни Чайльда это больше не волнует. Вдох. Не волнует. Выдох. Затяжка. Приятный вкусовым рецепторам пар прокатывается по горлу и лёгким, и он снова теряется. Когда он вообще успел достать из кармана этот хорошо знакомый глазу одноразовый под? Не имело значения — ощущения имели. Разум расслаблялся, наполнялся необходимым спокойствием — он затягивается ещё и ещё, вдыхает, выдыхает, отдаётся ощущениям снова.

* * *

Они были близки. Абсолютно каждый в гавани мог сказать — одиннадцатый предвестник фатуи и Властелин Камня очень близкие друзья. Их наблюдали вместе везде — за прогулкой или обедом, на террасе Юйцзин или в горах. Они выглядели так, словно каждый из них был более чем доволен их времяпровождением и взаимоотношениями, но кто же знал, что всё это — исключительно инициатива архонта? Тарталья знал. И Моракс тоже — предвестник был непонятен архонту. Любой другой на его месте уже воспользовался бы возможностью быть ближе к Рекс Ляпису, по причине власти или статуса, но он.. уникален. Он отвергал его, отрицал их близость, выказывал абсолютное недовольство, и Властелину камня, похоже, это нравилось ещё больше. Он и правда интересуется больше тем, чего не понимает? Тарталья решил не вдаваться в подробности того, что там думает себе инфантильный божок. Более того, он с нетерпением ждал момента, когда же наконец он сможет покинуть гавань, переходя к другим, более важным поручениям фатуи. Но был это сговор или же простое совпадение, в новых письмах его уведомляли о том, что он нужен в Ли Юэ, а поручений в других королевствах для него нет. Он был огорчён и раздражён, но сквозь недовольство бегал по мелким и крупным делам фатуи в том регионе, в который его определили — не смел перечить вышестоящим. Пока что. Однажды он покинул гавань на два дня. Поручений было действительно много — прибеги туда, принеси тому, там подпись поставь — эта рутина чертовски убивала. Обычно в такие моменты, когда ноги не держат, и от усталости хочется простого спокойствия, приходит добрый Моракс, предлагая совместное времяпровождения за чашкой хорошего чая и наблюдением за звёздами в абсолютной тишине — Тарталья не смел отказывать. Именно потому, что кто-кто, а Моракс точно знает, что такое отдых, и умеет его организовывать. Но в этот раз он отличился — от него не было вестей ни в день прибытия предвестника, ни четыре дня после. Это было не единственной странностью, которую он заметил, находясь долгих четыре дня в относительном покое — второй и заключительной странностью стали люди в городе. Их стало.. намного меньше. Город стал тише, а люди — угнетённее. Все, кого он видел, смотрели на него с огромной прискорбью, некоторые чуть более знакомые выражали сочувствие. Неужели случилось что-то ужасное, пока его не было? Тарталья решил опустить это — позже разберётся. Он позволял себе гулять спокойно, но в какой-то момент что-то заставило его спросить. Он даже не понял, отчего появился интерес — от необычности одиночества или от волнения об архонте. Второй вариант даже не рассматривался, юное сознание твердило — это исключительно интерес. Ни больше, ни меньше. — Прошу прощения?.. — в абсолютном непонимании на него посмотрела хорошо знакомая ему работница банка Северного королевства, — Вы шутите или вас не проинформировали? — Это, по-вашему, похоже на шутку? — холодно отрезал Тарталья в ответ на бубнёж сбитой с толку коллеги. Хотелось оправдаться, добавить о том, что он интересуется из чистого любопытства, но чужая реакция.. насторожила. Будь всё в относительном порядке, она бы мило улыбнулась ему, спокойно отвечая на вопрос — даже если спрашивать подобное для предвестника не свойственно. Сомнение закралось в заледеневшие сердце, сковывая его своими огромными лапами, но он смотрел непреклонно, с полной серьёзностью ожидая ответа. — Нет, конечно нет! Просто.. прошел уже не один день, да и я думала, Вы первый, кто должен был узнать о кончине гео архонта.. — смутилась девушка, отводя прискорбный взгляд в сторону. Она говорила абсолютную правду, но под шокированным взглядом Тартальи сжалась, словно прямо сейчас отхватит за истинную ложь. Воздух стал тяжелее, в пространстве повисло напряжение — абсолютная тишина наступила в холле банка, его работники устремили взгляд на предвестника, который.. просто стоит. Просто стоит, смотрит куда-то сквозь работницу и не может толком переварить информацию, только что полученную. Стало тошно. Моракс.. погиб? Что происходит вообще? — Славно, — с абсолютно безразличным лицом выдавил из себя Тарталья, хотя таковой ситуацию совершенно не считал. Ему же соврали, правда? Такое просто невозможно. — Спасибо за информацию, — он развернулся и направился к выходу, не проронив больше ни слова Удивлённый взгляд работницы он чувствовал на себе даже тогда, когда покинул банк. Солнце слепило глаза, даже на свежем воздухе было чертовски душно. Не может быть, это невозможно. Моракс — один из сильнейших архонтов Тейвата, что такого могло случиться с этим инфантильным богом, чтобы всего за два дня его отсутствия в городе он просто перестал существовать? Он бежал со всех ног. Бежал в то место, что было хорошо знакомо им обоим — теперь уже только Тарталье — обращал на себя нежеланное внимание людей, но ему не было до этого дела. Он хочет знать, хочет удостовериться, что ему соврали, и он точно знает, где искать Моракса, если его не находят сами. Его жилище пустовало. Он даже не постучал — открыл дверь резко, усталым взглядом окидывая небольшое помещение. Пусто. Аккуратно застеленная кровать, казалось, уже успела покрыться тонким слоем пыли, одинокий цветок на подоконнике тянулся к солнцу, словно ища в нём хозяина. Опрятно, но здесь уже не живут. Пустой дом без признаков жизни. Но вместе со всем этим присутствие архонта ощущалось в воздухе — или ему мерещится? — словно Моракс и правда присутствовал здесь, но негласно. Тарталья осмотрелся — места и без того было немного, а укрыться и вовсе не было где, так что вариант с реальным присутствием второй стороны был мгновенно откинут. Но тусклое свечение со стороны стола привлекло внимание предвестника, и он подошёл ближе, дабы рассмотреть предмет и убедиться, что это не то, о чём он подумал. Это именно то, о чем он подумал. Сердце пропустило удар. Золотым светом освещал стол гнозис, что когда-то принадлежал Мораксу, и Тарталья с ужасом осознания почувствовал, как мурашки бегут по спине. Всё же не соврали — он действительно покинул людской мир, но почему тогда оставил своё сердце бога? Или для кого? Вопросов было много, и Тарталья обратил свой взор на аккуратный конвертик, что преспокойно лежал на столе рядом с гнозисом, в попытке найти на них ответы — присмотревшись, он прочитал на нём своё имя. Выгравированное на позолоченном фрагменте бумаги аккуратным почерком, оно словно обретало для него новое значение — было видно, что делали с душой. Он осторожно взял конверт, стараясь распечатать его так, чтобы не повредить — потом ещё проверит на наличие тайных посланий — и неспешно начал читать текст. Необъяснимое ощущение преследовало его всё это время — сказывается ли так знание о потере знакомого? Тарталья не жалел, не скорбел, но и облегчения не чувствовал — он просто не понимал. Текст написан красиво, эмоции передавались, через аккуратный почерк именно так, как, возможно, хотел того писатель, но до сознания Тартальи, похоже, не долетело ни единого слова. Он прочитал письмо вдоль и поперёк, но всё так же не почувствовал ничего — ни горечи, ни облегчения. Лишь странное чувство вновь посетило область в груди, непонятное своим происхождением и характером — должно ли так быть, когда умирает твой "лучший друг архонт"? Тарталья не знал, и знать не хочет. Вместо догадок он предпочёл взять небольшую шахматную фигуру в руки — и о, какого же было его удивление, когда он только успел подумать об этом, а гнозис сам опустился точно в его руки. Такой невесомый предмет, излучающий позолоченное свечение, казался чем-то странным, вызывал неизвестные ощущения в груди, и лишь позже он понял, что это не просто чувство — в отражение окна заметил, как медленно тускнеет его глаз бога. Что.. произошло? Поистине странное чувство — словно его выворачивают наизнанку. Не больно, скорее неприятно — природнившаяся элементальная энергия покидает тело, вместо этого приходит нечто новое, неизвестное для Тартальи. Тарталья оглядел себя, затем фигурку в руках, и напоследок бросил взгляд на тусклую стекляшку глаза бога. Такие обычно бывают у умерших людей, но он вроде жив, что случилось? Он больше не чувствует свою стихию, больше не может её контролировать — он попытался вызвать клинки, но попытка провалилась с треском. Натоместь пришло неясное чувство совсем чужого ему элемента — гео. Не то, чтобы он мог воссоздать парочку камней, но скалы близ города обрели обьём, в отличии от воды, в одно мгновенье ставшей чужой. Он теперь.. гео архонт, или как? Что. Что ему делать?! Он, чёрт возьми, публичное лицо, он выступает перед предвестниками, членами фатуи и простыми жителями разных городов и регионов, что случится, если он представится миру с пустой стекляшкой вместо гидро глаза бога? Неловко улыбнётся и скажет, что это вышло случайно? Чёрт.

* * *

Затягиваясь в последний раз, он покидает балкон в одних архонту известных мыслях. Сегодняшний день обещал быть более насыщеным, и подобные мысли не должны ему мешать. Но почему они начали волновать его именно тогда, когда приближается день памяти Моракса?