Лёд да холод.

Чайльд откидывается на спинку сиденья, вынимает наушник из уха и возвращает его в белый кейс. Резкая, но весьма приятная тишина встречает его после музыки, и, признаться, слегка отрезвляет. Начало октября играет за окном машины огненными красками, оранжевые листья подхватываются ветром и уносятся куда-то вдаль — воистину великолепное зрелище. Тем более, ему есть когда этим зрелищем любоваться — в голове медленно всплывает вопрос о том, какого он вообще приехал в аэропорт за полчаса до посадки самолёта Царицы. И какого он вообще вызвался её встретить. И какого припёрся так рано. Чайльд медленно вдыхает свежий воздух, проносящийся по салону из окна — словно на вкус его пробует. Может, всё совсем не так плохо, как Чайльд привык рисовать в своей голове — спокойствие этого мгновения определённо приходится ему по душе. Приятно было просто наслаждаться тишиной и умиротворением, когда в графике наконец выдался свободный денёк. А провести этот денёк со старой знакомой — куда приятнее. Пожалуй, Царица была единственной в его узком окружении, кто мог бы разделить с ним воспоминания о древности. Они редко видятся, но встречи эти смакуются с особым удовольствием — словно приятное послевкусие ароматного чая остаётся на душе, запоминается аж до следующего чаепития. Этой женщине всегда есть чем его удивить. Будь то приятный диалог или новая идея, как бы время скоротать — Чайльд за любой кипиш, лишь бы скуку да однообразность будних дней развеять. А в последнее время это стало особенно актуально — хоть до приезда Царицы он и старался разобраться с большинством важных дел компании, моральная усталость всё ещё не давала покоя. Прошедший месяц прошёл именно так, как Чайльд ненавидел, чтобы проходили месяца. Много работы, важных и неотложных дел, мало свободного времени и сна — совсем не то, что нужно было для морального отдыха. В какое-то мгновенье Чайльд даже словил себя на мысли о том, что сейчас ему чертовски хотелось бы в какой-нибудь загородный дом, да поближе к морю, свежему ветру и свободе от обязанностей. Но с современной жизнью он всё больше привыкал к обязанностям, поэтому состояние заброшенности ими со всех боков совсем не было для него в новинку. Он считал, что с огромной нагрузкой ефективнее всего справляется сон. Он занимает не так много времени, снимает вместе с пустотой картин, что называются сновидениями, ту навязчивую усталость. Сметает пережитое за день, словно сбрасывает груз прошедших будней в то коротковременное царство, в которое Чайльд больше никогда не вернётся. Поэтому в первое время глаза его слипались от невыносимого желания поскорее окунуться в приятную дрёму, да восстановить, наконец, потраченные силы. Но вопреки всем его ожиданиям, даже сон того желанного покоя не давал. Напротив — выматывал намного больше муторной бумажной работы. Всё чаще помимо привычной пустоты он видел настоящие сны, и ещё какие — тяжёлое присутствие, коим они наполнены, оскорблённый, упрекающий или, напротив, мягкий влюблённый взгляд янтарных глаз в этих снах он ещё долгое время будет маячить перед глазами. В царстве Морфея, там, где Чайльд днями ранее находил покой, всё чаще он встречает Моракса. Из раза в раз они молчат. Глядят друг на друга только, словно в этом мире не существует другого языка, помимо языка взглядов. Сны выбивают из рабочего настроя. Просыпается он, словно и не спал вовсе — озадаченный, угнетённый или чертовски злой на себя с самого утра, он тут же погружается в дела, не давая себе отойти толком от сна. Обрывки этих снов — или древностных воспоминаний — всплывают в памяти, словно поджидая самый неудачный для Чайльда момент. И признаться, по его потраченным на это силам документация отступает на второй план. Может, приближающийся день даёт о себе знать? Ведь действительно трудным оказалось не придаваться воспоминаниям, когда вокруг словно каждый пожелтевший листочек на дереве желает, чтобы он вспомнил — никогда эти дни не были для Чайльда любимым. Он со всем упорством, на которое только был способен, старался гнать все упоминания о Мораксе даже в праздник в его честь, но сейчас.. он устал. Нет сил более гоняться за забвением — может, стоило дать мыслям волю, и однажды необходимое забвение само его настигнет? Прикрывая уставшие глаза, он откидывает голову назад. Ветер с приоткрытого окна ерошит его рыжие волосы нежно, словно с каким-то неописуемым трепетом. Так, словно никакие переживания более не имеют смысла — он чувствует себя свободнее сейчас. Момент определённо стоит того, чтобы насладиться им сполна. В окно слабо стучат, в один миг нарушая спокойствие. Он вздрагивает слегка, но память вовремя снимает лишнюю тревогу — слишком знакомый уж был этот стук. Вслепую он тычет пальцем куда-то в панель в центре машины, и блокировка снимается с дверей. Шлейф приятного аромата каких-то чертовски дорогих духов тут же проносится по салону, когда дверь авто открывается — он вдыхает с наслаждением. Приоткрыв глаза, взору его предстаёт воистину красивая женщина — её белёсые пепельные волосы обрамляют блеск в голубых глазах, на бледном лице тонкой линией губ сияет усмешка. Судя по всему, Царица сегодня в более приподнятом настроении — о боги, он морально не готов к этому. Она всегда была для него неясной. Пастельными тонами светились её мягкие глаза, но в какие-то моменты они смотрели до мурашек по спине остро. Или ему до сих пор кажется?

* * *

— Аякс, не отвлекай себя, — Царица собственной персоной стояла напротив него, наблюдая за тщетными попытками Тартальи направить энергию гео в ледяную мишень с помощью копья. В его руках оно выглядело простенько — кажись, таким пользуются обычно новички — но его это ничуть не смущало — сейчас он действительно новичок. Он учится всему снова. Словно в первый раз берёт в руки оружие, учится направлять стихию — всё же, управление сердцем бога от глаза бога отличалось кардинально. Энергия была ему чужой, она сильно выматывала его людское тело — но желание обладать этой силой в Тарталье было намного сильнее какой-то усталости. Именно поэтому сейчас они стоят на каком-то заснеженном холме, пока Тарталья старательно учится новой технике боя. В тоне Ледяной Императрицы проскальзывал холод — Тарталья привык, но, признаться, иногда и сам мурашками от него крылся. Царица — учитель строгий, и ему определённо это по душе. — Аякс, — более твёрдо произнесла женщина рядом, и Тарталья опустил оружие. От зоркого глаза ледяной императрицы никогда ничего не ускользает — даже то мелкое смятение, коим были наполнены его движения. Оно-то и выдало с головой его витание в облаках — Тарталья знает, от Царицы мало что скроешь. Он вздыхает, кладёт руку на сердце. — Прошу прощения, госпожа, — вмиг проговаривает предвестник и возвращается к мишени. Если не мыслями, то хоть телом. Царица была такой, сколько он себя помнит. Её суровый взгляд прошивал насквозь ледяной пикой, сеял холод где-то внутри, и тот распространялся с поражающей скоростью. Словно одним взглядом она могла заставить любого человека склониться пред ней настолько низко, насколько позволяла растяжка. И Тарталья всегда кланялся. Он действительно почитал её красоту, её премудрость, он почитал её. Но были моменты, когда в сердце крио архонта приходит весна, и ощущаются они даже в самых дальних уголках Снежной. Возможно, со стороны казалось, что ледяная богиня не походит на того, кто способен любить, но суждения эти были обманчивы. Она и правда была весьма нежной натурой, вот только.. Тарталья уже и не помнит, в какой момент у него сложилось такое впечатление. Возможно, это было давным давно, когда Царица ещё имела собственный гнозис. Когда Снежная чувствовала её благословение в каждой снежинке, что падает с неба, когда морозные города для Тартальи вмиг обретали краску — о, он прекрасно помнит те моменты. Но даже такому чистому желанию не место в потоках вечности — Селестия предпочла убрать богиню из круга семерых в какое-то мгновенье. Просто кто-то сверху решил, что пора закончить эпоху элементальной магии — пусть и пала она далеко не первой. Царица, казалось, знала о том, что так случится. Словно на подсознательном уровне она всегда была склонна не доверять Селестии чуть больше остальных архонтов. Собирая вокруг Снежной организацию фатуи и избирая в ней предвестников, она хотела сделать свой уход как можно более мягким для народа. И не прогадала — предвестники исправно выполняют свой долг, не взирая на то, что рядом более нет их архонта. Снежная продолжает жить своей спокойной жизнью, впрочем, в благодати купается и сейчас. Тарталья смотрит со стороны, наблюдает, вот только больше как предвестник не учавствует. Богиня льда была первой, к кому он обратился за советом, когда получил гнозис — ничего не сказав никому из своих коллег, на первом попавшемся корабле он отплыл в Снежную, на ходу придумывая объяснение сложившейся ситуации. Правда, ему оно не понадобилось — лишних вопросов у его архонта не возникло, на чужом лице лишь промелькнула мягкая улыбка, оставляющая за собой множество вопросов. Словно и здесь с самого начала женщина знала всё. Словно участвовала в каком-то заговоре, смысл которого для Тартальи так и не был открыт. Первое, что он услышал, было резкое, но действительно правильное заявление о том, что с этого момента он более не тот, кем называется. Он не Тарталья, не одиннадцатый предвестник фатуи, и не Аякс уже даже — тот он таинственным образом исчез для всего народа ещё на том корабле, на котором он отплыл из Ли Юэ. Более никто и не видел Тарталью — Тарталья пропал без вести, и ни один следователь или сыщик не сможет отыскать его в этом до жути огромном мире. Не то, чтобы для Тартальи это стало неожиданной новостью, но где-то в душе плескалась едким ядом горечь за семью. Перед глазами то и дело мелькали разного рода картины — какого будет Тоне, если ни на одно её письмо она так и не дождётся ответа? Что насчёт Тевкра или Антона? Он мечтал стать для них самым лучшим старшим братом — но мечты в какое-то мгновенье обрушились, и виноват в этом никто иной, как Моракс. По ходу разговора он узнал вторую вещь — он действительно новый гео архонт. Царица задумчиво вертела гнозис Моракса в руках, долго всматривалась в него и прислушивалась к элементальной энергии, что от него исходила, но не говорила ни слова. Лишь спустя несколько минут, наконец, произнесла, что и понятия не имеет, каким образом Моракс умудрился передать Тарталье гнозис, как новому представителю божества элемента гео. И если Царица просто вручила артефакт обратно в его руки, более, казалось, и не пытаясь размышлять на эту тему, то для Тартальи это действительно стало загадкой. Это было поистине удивительное явление. Даже Ледяная Императрица не знала, насколько высоким мастерством нужно обладать архонту, дабы быть спроможным провернуть нечто подобное, буквально подарив смертному мало того, что силу своего элемента, так ещё и бессмертие. И насколько серьёзным должен быть уровень безумства, чтобы всё это досталось безбожному человечку. Тарталья совсем не понимал, почему так случилось. Ему казалось, он не стоял рядом с Мораксом настолько близко, чтобы получить всё это. Ему казалось, что и Моракс не настолько глуп, чтобы отдать гавань в руки не то, что просто безбожного человека — предвестника фатуи. Он счёл эту ситуацию эрозией старого архонта. Царица, кажись, заметила нечто большее. — Аякс, — в третий раз его имя звучит ещё твёрже обычного. О, Тарталья знает эти нотки — кажись, своим непослушанием он всерьёз начинает выводить её из себя. — Я понял-понял, — быстро лепечет он, краем сознания подмечая, как скапливается вокруг Царицы негативная энергия. Он пробует снова. Как работает магия сердца бога, он знает лишь в теории. Ему объяснялось это мастерство лишь раз, и то, без практической части — Ледяная Императрица собственного не имела. Но ему никогда не требовалось много пояснений для того, чтобы чему-то научиться. Тарталья совершенно не был глупым, напротив — он знает и чувствует немного больше, чем многие другие люди. Но главным оставалось далеко не это — он умеет этим пользоваться. Кажись, только благодаря направленным в нужное русло усилиям он стал тем, кем стал. И сейчас самый момент включить всю свою сосредоточенность. Тарталья прикрывает глаза. Выдыхая, он освобождает голову от лишних мыслей. Абсолютное спокойство он ловко использует, чтобы собрать энергию воедино. В теории достаточно просто представить, как энергия скапливается на кончике копья, как он делал это с глазом бога, но на практике это оказалось не так просто. Как минимум потому, что вода и камень — две абсолютно противоположные стихии. Он прислушивается к ощущениям. Энергия гео, в отличии от гидро, ощущается тяжелее, словно вниз тянет. Царица говорит, это с непривычки — он верит. Крепко держа копьё, он начинает представлять — вот энергия собирается на острие копья, вот золотистой инфузией с руки она перетекает на рукоять, а после на кончик. Он делает выпад вперёд — резко и чётко копьё пронзает мишень, и та рассыпается на мелкие льдинки. Приоткрывая глаза, он замечает, как с копья жёлтыми искрами рассеивается энергия. Получилось. — Молодец, — бледное лицо женщины осветила лёгкая улыбка, и взмахом пальца она возвела ещё одну мишень. Абсолютно идентичную той, которую секундами ранее Тарталья разбил, — А теперь увереннее. Тарталья вздыхает, и повторяет процедуру. Мысли прочь, энергию на копьё, удар. Чёткий, без возможности на промах. Искристая энергия разлетается в стороны вместе с кусочками ледяной мишени. — Ещё раз, — повторяет она, возводит новую мишень. Что-то Тарталье подсказывает, что этот третий раз — третий из миллиона.

* * *

— Я лично предпочитаю ягодные сорта, — лёгкая улыбка осветила лицо женщины — тема разговора определённо пришлась ей по душе. Казалось, Царица действительно может поддержать любой разговор, будь то хорошо знакомые ей вещи, или и вовсе неизвестная тема, — Или травяные всё же больше.. Чайльд больше предпочитает слушать, нежели говорить. Просто иногда ему казалось, что его едкая манера речи от слова совсем не играет ему на руку, поэтому его молчание, зачастую, говорило намного больше, чем он может сказать словами. Царица же была совсем другой. В её ауре присутствовало что-то, что привлекало людей, некая.. харизма. Именно она придавала образу её загадочности, множество людей с её помощью было обведено вокруг пальца — Чайльд в восхищении. Манера её была абсолютной противоположностью Чайльду, её холод отньюдь не отталкивает — манит к себе, привлекает чем-то, до чего невозможно дотянуться разумом. Сколько Тарталья себя помнил, всем своим естеством Царица олицетворяла свой элемент. Была она в моменте величественной императрицей своего королевства или строгим, непреклонным учителем — загадочность того холода, что всегда царит вокруг неё, словно выманивал из множества разных людей именно то, что привыкла получать Царица. Холод это был, равнодушие или абсолютное безразличие — смесь из этого всего плескалась в её голубых глазах, ясно давая понять, что из себя хочет показать Императрица. И когда Тарталья только попал в фатуи, заимев честь познакомиться с Царицей лично, он чётко пришёл к выводу о том, что именно такой и должна была быть богиня этого места. Взгляд её всегда оставался холодным, а редкие усмешки блистали колючестью — словно до костей мороз щипает кожу. Словно всё, что было в этом мире, более не представляло для неё никакого интереса. Разве что ситуация с Мораксом разжигала что-то в небесных омутах. Мельком кидая взгляд на сердце бога, брелоком висящее на его ремне, улыбалась она как-то загадочно. Будто знала нечто большее, до чего сколько бы Чайльд не пытался допрыгнуть, выше собственной головы прыгнуть не сможет. Тихо хмыкала, словно шутку вспомнила, а затем возвращалась к разговору, словно и не отвлекалась вовсе. Чайльду никогда не было дела до того, что думает Царица или Моракс, поэтому он считал, что правильнее было бы оставить мысли женщины при ней — по крайней мере, Чайльд действительно так считал. Он даже не понял, в какой момент холод в глазах Царицы испарился. Он старался не проявлять лишний интерес к её персоне, но похоже, спустя десятки веков за спиной, наконец осознал, что что-то из виду да упустил. Упустил, например, тот момент, когда он перестал обращаться к женщине на Вы, или момент, когда разговоры их переросли из перекидывания деловыми репликами в многочасовые обсуждения. Или момент, когда на душе архонта навечно расцвела весна. Пожалуй, он действительно ещё многого не понимает. На самом деле, Царица — приятный собеседник, наверное, единственный в современном мире, который не вызывает у Чайльда раздражения. Просто в какой-то момент он словил себя на мысли о том, что Ледяная Императрица сейчас и тогда — два совершенно разных человека. И если тогда существовала некая формальность, то сейчас их взаимоотношения вполне можно назвать давней дружбой. — Ой, кстати, — женщина торопливо оглянулась, словно выискивая в окрестностях какое-то здание, — Надеюсь, ты не будешь против, если мы сначала заедем куда-нибудь и купим чай в качестве сувенира? В Ли Юэ он особенно хорош. В современном мире Чайльд редко пьёт чай. С уходом Моракса из его жизни он совсем перестал интересоваться этой темой — да и не то, чтобы с Мораксом ему было особо интересно. Просто в его компании иногда было приятно пропустить пару чашек хорошего, ароматного чая — уж кто-кто, а Моракс точно знает в этом толк. В отличии от Чайльда, который всё чаще отдавал предпочтение кофе. Моракс относился к чаю со всей своей серьёзностью, и иногда Тарталья, наблюдая за сосредоточением архонта в этот момент, действительно недоумевал, почему же простой напиток вызывает столько серьёзности в человеке напротив. Но, похоже, только для него чай был просто приятным напитком. Он часто наблюдал за разными техниками заваривания, коими пользуется Рекс Ляпис. Пробовал чаи высших сортов, смаковал их вместе с Мораксом, совершенно не утруждаясь насчёт процесса — архонт предпочитал делать это за него. Но в современном мире, увы, архонта, что подаст ему ароматный качественный чай, не наблюдалось, а простые чаи из пакетиков уж никак не походили на то, что пил в древности Тарталья. Поэтому чай, как напиток, был отложен им куда-то на дальнюю полочку, словно дожидаясь своего дня воспоминанием на уголке сознания. Царица, кажись, тоже унаследовала любовь к чаю — из того же источника, что и у него. Вот только разбиралась она в теме намного лучше самого Чайльда, да и это ему ни к чему — мало ему поводов окунуться в древность. — Конечно, никаких проблем, — хотя напиток уж точно никак не провинился в его воспоминаниях. И по большей части у него действительно просто не хватало времени да желания этому обучиться. Недалеко от его дома располагался небольшой чайный магазинчик. Проезжая мимо, он часто наблюдал его, но никогда не заходил — уж не интересовала его эта тема. Поглядывая со стороны, ему казалось, что чай оттуда действительно качественный, да и отзывы людей редко обманывают его — пожалуй, хороший чай из Ли Юэ это именно то, что хотела видеть у себя на полке Царица. Он припарковался недалеко от магазина, краем глаза замечая смену настроения женщины на пассажирском сидении. Словно что-то извне заставило её глубоко задуматься, стёрло улыбку с чужого лица — холодной серьёзностью на мгновенье блеснули её эмоции. Что-то снова не в порядке? Но Чайльд ничего не чувствует, сколь не прислушивался бы к ощущениям. С каких пор он вообще начал прислушиваться к элементальной магии в реальном мире? — ведь тут никого, кроме них самих, нет. Действительно странный момент — возможно, он снова переживает зря. Пусть тревоги Царицы останутся при ней — он привык к её странностям, а потому ситуация быстро потеряла для него какой-либо интерес. Он порылся в кармане пиджака, мгновенно нащупывая там тонкую кредитную карту. — Я, наверное, здесь останусь, — вдруг произнесла Царица, словно вернувшись из раздумий в реальность и улыбаясь ему улыбкой, что вмиг наполнилась какой-то непривычной усталостью, — Выбери мне что-то на свой вкус. — Хорошо, — он вышел из машины в лёгком недоумении от происходящего, но и понять ситуацию он вполне в состоянии — Царица была весьма занятым человеком, да и долгие перелёты определённо изматывают. Настаивать на том, чтобы женщина составила ему компанию, он не стал, но в голове лёгким ветром промелькнула мысль о том, что здесь снова было нечто большее, чем Чайльд может понять. Время медленно близилось к вечеру. День за днём закатное солнце добавляло оранжевых красок окружающей его среде, и постепенно Чайльда начинает охватывать чувство дежавю. Опустившееся к горизонту небесное светило приятно греет спину, но ветер быстро избавляет его от неприятного чувства жары. Тёплый воздух нежно ерошит рыжие локоны, и Чайльд глубоко вдыхает, растворяясь в спокойной атмосфере на мгновенье. Возможно, дежавю его связано именно с этим самым моментом, когда несколько порывов ветра вмиг оставляют голову освобождённой от лишних тревожных мыслей. А может, связано оно с тем недовольным юношей, стоящим у прилавка, который тут же приковывает к себе взгляд Чайльда, когда тот открывает стеклянные двери магазинчика. Что-то вновь лишает его душевного покоя. Внешность этого юноши отчего-то кажется ему слишком знакомой. Да чего уж там — он в открытую пялится на работника магазина, не в силах ни отойти с прохода, ни произнести лишнего слова. Ростом тот был невелик, тёмные с примесями бирюзового пряди красовались спереди, в то время как остальные волосы смотрят в разные стороны. В глазах читается смесь из недовольства, агрессии и вымотанности, и Чайльду кажется — всё это направлено лишь на него. Но ведь он даже слова ещё сказать не успел! Вот только чувство дежавю всё никак не может его покинуть.

* * *

Прогуливаясь по окрестностям гавани, можно встретить множество интересного на пути. Будь то лагеря хиличурлов, местные диковинки, красивые пейзажи или люди — весь этот непривычный пейзаж определённо вызывал у Тартальи интерес. И если рядом есть Моракс, он непременно расскажет о том или ином предмете его внимания что-то любопытное, но сейчас предвестник ходит сам. Неспешным шагом направляется обратно в город с очередного поручения по делам фатуи, разглядывая всё, что на своём пути встретят его глаза. Прямо из скалы свисает необычный лиловый цветок. Он слышал, что такие обычно зовутся стеклянными колокольчиками, но вживую встретить их простому человеку — большая редкость. Собирать их сложно, и стоят они немало, но выглядят весьма интересно, да и в медицине применяются обширно — по крайней мере, он понимает, за что такие цены. Местные диковины на глаза попадаются редко, а люди по дороге встречаются ещё реже. Пару раз мимо проходили купцы или исследователи, но все они не представляли для Тартальи никакого интереса. А вот блеск нефритового копья в чужих руках вдали чертовски привлекает на себя его внимание — что-то ему подсказывает, что с персоной спереди он уже знаком. Подойдя ближе, он лишь убедился в своих догадках — напротив лежавшего на земле похитителя сокровищ стоял адепт с направленным на несчастного копьём в руках. Интерес Тартальи растёт с каждой секундой, и в голове мелькает мысль о том, чтобы подкрасться к ним незаметно, но, похоже, ещё не родившись, план его проваливается с треском, когда внимание адепта в одно мгновенье переключается на него. Тарталья даже не знает, хочет он с ним пересекаться или нет. Он видел его лишь однажды, и в тот момент понял, что адепт этот с самого начала знает о нём намного больше, чем хотел бы знать — на лице его всегда красовалось недовольство в сторону предвестника. А самого Тарталью это, кажись, только забавляло — его слова были словно спичка, которую достаточно было просто бросить прямо в полной готовности спирт напротив. Кажется, его зовут Алатус. Моракс рассказывал о нём однажды, но Тарталья, как обычно, слушал в полголоса. Конечно, он знает эту древнюю легенду гавани про пять якс, и прекрасно помнит, что один из якс — этот юноша, но остальные подробности ему были не нужны. Он никак не был заинтересован в его персоне — даже сейчас, когда адепт смотрит на него с той хорошо знакомой ему ненавистью, Тарталью куда больше интересует сама ситуация, нежели этот злобный юноша. — Позвольте, Защитник Якса, поинтересоваться, — в своей привычной ехидной манере начал он, напяливая на лицо самую довольную улыбку, которую только может себе представить. Юноша реагирует быстро, и именно так, как Тарталья предсказал у себя в голове — хмурится, оставляет от неизвестного мужчины копьё так резко, словно вот-вот это копьё вонзится в глотку предвестника. До чего же предсказуемый адепт, — Что за шум, и драка есть? — Не твоего ума дело, — огрызается он, и Тарталья клянётся — он видит, как вокруг яксы клубками тёмного дыма скапливается множество негативной энергии. Мужчина, что пару секунд назад лежал, застыв в немом страхе, перевёл глаза, наполненные нескрываемым ужасом, на предвестника, словно моля своим взглядом о том, чтобы он перестал раздражать адепта. Попятился назад, но спиной столкнулся с каменной скалой — будто таким разъярённым человека ещё не видел. Тарталья усмехается, явно довольный результатом своей небольшой проделки. Если рядом нет Моракса, то кто же остановит юношу от нежелательной битвы? Он уже смакует эти невероятные ощущения, ведь тот, кто перед ним — сильный соперник. И сдерживать ярость, он уж точно в битве не будет — не оставит на нём и места живого, только дай волю. Прекрасный шанс сразиться, кто Тарталья такой, чтобы его упускать? — Если это дело личного характера, я могу удалиться, — он продолжает раздражать яксу едкими репликами, и, похоже, весьма успешно это делает — руки юноши трясутся в пассивной агрессии, а копьё едва ли не трещит под его хваткой. Мгновенье, и его острое лезвие пронзает воздух в паре сантиметров от Тартальи — ему достаточно было просто отклонить голову, чтобы увернуться от удара. — Ещё одно слово, — рыча, произносит Алатус, — И своего драгоценного Моракса больше ты увидеть не сможешь. Тарталья еле держится, чтобы не засмеяться ему прямо в лицо. Абсурдность сказанных слов смешила куда ли не больше самого адепта. Словно перед собой он видит мелкую, но до жути злую собачку, что желает защитить своего хозяина. И не важно, от чего — будь то мелкая царапина или неразделённая любовь. — Полегче, пожалуйста, — неудержимый смех всё же рвётся наружу, и предвестник прикрывает рот рукой в тихом хохоте, дабы действительно лишний раз его не раздражать, и в следующий раз не получить копьём в живот, — Только для тебя здесь Моракс такой "драгоценный". Адепт отступает от него на шаг, делает глубокий вдох. Держит крепко копьё в руках, но, по всей видимости, снова не ударит. Медленно выдыхает, пытаясь обуздать необоснованную ярость, словно в этом словесном бою он уже признал своё поражение. — Вот скажи честно, — ровным тоном выдыхает он слова, но руки его всё ещё трясутся от остатков перенапряжения, — Ты правда так сильно его ненавидишь? На странный вопрос он отвечает, не задумываясь. — Мне он не интересен.

* * *

— Могу я узнать ваше имя? — Чайльд пусто смотрит куда-то сквозь юношу, но чувствует, как агрессия с его стороны в геометрической прогрессии растёт, быстро наполняя собой атмосферу. Ладно, может, вопрос действительно был глуповат, да и слишком внезапен и невежлив для того, чтобы заменить им приветствие, но на самом деле Чайльда это волнует мало — куда больше его волнуют эти до жути странные знакомства, что преследуют его в последнее время. — На бейджике написано, — коротко ответил юноша, полностью разворачиваясь к нему и скрещивая руки перед собой — специально ли так, чтобы было видно имя? На ткани рабочей формы и правда красуется металлический бейджик с именем. Маленький, совершенно ничем не примечательный, но зайчик от блестящего металла светит Чайльду прямо в глаза, будто напоминая о своей значимости. Тот зажмурился слабо, но прочитать имя всё же смог. Сяо. Короткое — человеческое — имя мгновенно откладывается в памяти, и, признаться, весьма подходит юноше. Звучит также остро, как в разные стороны смотрят пряди его волос, но совсем не отдаёт той древностью, которую Чайльд старательно в нём высматривает. Похоже, его небольшая параноя, развившаяся за последние дни, опять играет с ним злую шутку — почему вообще этот обычный мальчишка лет шестнадцати на вид мерещится ему древним адептом? И что он, интересно, ожидал увидеть сегодня — как на бейджике работника магазина красуется имя величественного божества? Сяо тихо кашляет в кулак для привлечения его внимания. Похоже, в своих тяжёлых раздумьях он совсем забыл, зачем вообще сюда пришёл — тут же спохватившись, Чайльд отошёл, наконец, с прохода, и принялся рассматривать различные сорта чайных листьев, что красовались на полках магазина. Он смотрит точно на товар на стеллажах, но ничего понять не может. Словно на тяжёлые математические уравнения глядит — цифры красуются на бумаге, читаются, но в голове не укладываются совсем — то и дело прыгают по листку. Мысли двигаются в хаотичном порядке, витая где угодно, но не в нужном ему моменте — собрать воедино всё, что царит в голове, ему не удаётся, сколько бы он не пытался. При одном взгляде на изобилие сортов глаза разбегались в разные стороны, точно эти цифры в уравнении, а в голове оставалось пусто, словно мысли её никогда и не посещали. Желание поскорее отсюда смыться было единственной мыслью, которую он выгородил из этого беспорядка — в магазине вмиг стало слишком душно, тяжело для нахождения. Словно одно присутствие юноши по ту сторону прилавка в разы утяжеляло мозговую деятельность, а то и останавливало её вовсе. Он наспех осматривает весь арсенал магазина, и взгляд его натыкается на витрину с сувенирными упаковками чая. С виду такой чай казался весьма престижным подарком — красивая упаковка перевязана качественной и приятной на вид лентой, дорогой и весьма изысканный стиль определённо создаст о дарящем правильное впечатление. Не задумываясь, он купил две таких, не утруждая себя более выборе — ягодный и травяной, как и упомянула Царица минутами ранее. Взял ещё какой-то менее привлекающий взгляд — для их сегодняшнего чаепития — и, быстро проведя оплату, спешно покинул магазинчик в смутных раздумьях. Но тяжесть не покидала его голову даже на улице. Расфокусированный взгляд он пытался сосредоточить на чём-то, но успехом попытки не увенчались — он прикрыл, вконец, глаза, желая вновь освободить разум от лишнего хаоса, но и ветер, казалось, с этой задачей уже не справлялся. Ощущения были, словно каждая часть его тела прочувствовала на себе печаль тех воспоминаний, что нахлынули на него в магазине, но что хуже самих воспоминаний — Чайльд и понятия не имеет, как отгородить себя от лишней тревоги. Тревоги, что неизвестностью своей пугала намного больше стоящего напротив Алатуса или Моракса с копьём. Садясь в машину, он не произносит ни слова. Лишь мельком замечает, как просияла Царица, только завидев в его руках любимый чай, но не находит в себе сил даже ответить на её благодарность — лишь заводит, наконец, двигатель авто в непреодолимом желании поскорее добраться до дома. Квартира Чайльда встречает их абсолютной пустотой. Немая тишина не занятых ничем тёмных комнат, казалось, резала слух намного больше чего-либо другого, словно голову насквозь пронзают тонкие колючие пики. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставляя прихожую в слегка темноватом, но чертовски приятным глазу полумраке — свет не бросается своей яркостью, не слепит, но затишье тревожит, словно было оно затишьем перед бурей. Он чертовски сильно устал. Снимая обувь в коридоре, он садится за кухонный столик, прозрачным взглядом наблюдая за тем, как Царица заваривает им чай, мигом отыскивая посуду, которой Чайльд, казалось, и вовсе никогда в своей жизни не пользовался. В полной тишине, прерываемой лишь звоном пиал о каменную столешницу, его тяжёлый, наполненный чем-то горьким выдох, кажется, звучит слишком громко. — Чайльд, — с такой же тяжёлой, не присущей началу их разговора интонацией произносит Царица, ставя перед ним его пиалу с чаем. Не колеблясь, да не рассматривая этот чай лишний раз, он тут же пробует, и в душе его ветренной мыслью вспыхивает удивление — она что, подмешала сюда алкоголь? Может, по вкусу и неплохо, но Моракс бы вряд-ли такое одобрил... ...снова Моракс. Он слишком часто стал всплывать в его памяти — что вообще с ним происходит? Некоторое время они сидят в абсолютной тишине. Чайльд чувствует, как голова его медленно трещит по швам, пока он допивает остатки своей порции чая. Вкус его почти не ощущается особенностью, а вот приятное жжение от алкоголя в горле туманит разум как-то.. неправильно. Настолько, что на мгновенье он даже забывает о том, что в комнате находится не один. — Я отойду перекурить, — тихо констатирует он, но, казалось, даже такой полушёпот стал слишком громким для затянувшегося молчания. Ему жизненно необходимо было покинуть это место — он рваными движениями роется в кармане и открывыет дверь, ведущую на балкон. Впуская прохладный воздух в помещение, оставляет Царицу один на один с тёмными просторами кухни. Ноги держат плохо — опираясь на перила, тот свешивает голову вниз, позволяя ветру спутывать его и без того взъерошенные волосы. Делает несколько сильных затяжек, и чувствует, как земля медленно уходит из-под его ног. А в груди словно что-то разрывается на части, перед глазами то и дело маячат обрывки недавнего воспоминания — яркими огоньками светятся золотистые глаза Алатуса в них, а фраза, произнесённая Тартальей с нескрываемой уверенностью, звоном в ушах перекрывает звуки внешнего мира. — Мне он не интересен. Не интересует. Он не заинтересован. Он всегда был, есть и будет не заинтересован в том, что Моракс мог ему предложить. Он всегда считал архонта сумасшедшим, инфантильным, безответственным — называл его каким угодно словом, что могло бы подойти под синоним словосочетания "сделал неправильный выбор возлюбленного". Именно он отвергал его тёплое отношение к Тарталье, и именно он заставил себя поверить в то, что всем его бедам виною Моракс. И уж не он ли был причастен к тому, что более его нет рядом? Но ведь именно это было его желанием. Ничьим более это желание быть и не могло — только он мог мечтать о том, чтобы рядом с ним не было кого-то по типу Моракса. Только он мог отталкивать от себя чёртового бога, который мало того, что был к нему так искреннен, но ещё и до жути терпелив. Терпелив настолько, что Тарталья пользовался этим при первой же возможности. Именно Тарталья каждый раз испытывал его каменное терпение, едкими фразами или глупыми репликами, неуважением или холодностью — всё это привело к одному. Как раз к тому, к чему стремился Тарталья. Но почему он так несчастлив сейчас? Почему вдруг спустя столько лет что-то заставило его проснуться? Почему он не чувствует ничего, кроме разъедающего внутренности сожаления? Почему именно сейчас? И почему так много вопросов всплывает в голове? — Чайльд, — его имя звучит, словно треск заледеневшей речки, разрезает смутные мысли, но послевкусие их смолью остаётся в сознании. Царица становится рядом, опирается на перила, смеривает Чайльда сосредоточенным взглядом. Словно вот-вот начнётся какая-то поучительная лекция — как в древности, когда женщина принимала образ учителя. Он хочет оправдаться, сказать, что лишних её переживаний этот момент не стоит, но слова застряли в горле — он молчит так, словно оказался унижен своей слабостью. Он хочет скрыться, пережить момент этой слабости в одиночку, так, чтобы Царица никогда об этом не узнала, но оказывается застан за самобичеванием в самый неподходящий для этого момент — и он ни слова не может сказать, чтобы как-то исправить эту ситуацию. Чёрт бы и вовсе побрал всё это. То, чего он так боялся, всплыло наружу, да и перед кем — перед тем человеком, которого он желал видеть последним в этой ситуации. Ему хочется провалиться сквозь землю, убежать, скрыться — всё, что угодно, лишь бы Царица более не видела всего того, что читается в его мелкой дрожи в плечах и руках. — Пожалуйста, Чайльд, — тон её наполнен нескрываемой нежностью, и он распахивает глаза в удивлении, пытаясь вновь включить голову. Оглядывается на Царицу, словно загнанная в угол жертва — но вместо хищника напротив встречает понимание, — Расскажи мне. Чайльд смотрит сквозь, не в силах оценить произошедшее по достоинству. Царица терпеливо ждёт, и он не хочет испытывать чьё-то терпение вновь. — Я не знаю даже, что рассказывать здесь, — голос его тихий, слабый, он обращает взгляд куда-то вдаль, на тёмный горизонт, но даже окружающая их темнота не может скрыть той печали, которую обрело его выражение лица. Затягивается ещё разок, выдыхает пар мутным клубком и свешивает руку вниз, — Тут всё и без моих слов видно. А что могло быть видно? Ту не скрываемую горечь, которой Чайльд доверху сыт, или, может, боль осознания? Он закрывает лицо руками в попытке отгородиться от внешнего мира, хочет сказать что-нибудь, но держит себя зачем-то. Любые его слова сейчас будут звучать мало того, что до абсурда бессмысленно, но ещё и так, как звучит обычно падение ниже плинтуса. Пусть и падать уже больше некуда — Царица видит его насквозь. Он видел — Царица давно уже знает, что он чувствует. Знала даже тогда, когда он и не догадывался. Он чувствует себя полнейшим идиотом. Но что самое забавное — он даже не может определиться, почему. Может, потому, что Царица сейчас находится в этом моменте вместе с ним? Или потому, что если бы он не был таким идиотом с самого начала, рядом сейчас стоял бы Моракс. И глядел бы своим янтарём, как в тех снах, на него, дарил бы те забытые нежность и тепло, которые Тарталья привык отвергать. Вновь улыбался бы так тепло и искренне, той улыбкой, что даже в воображении скручивает все его внутренности в тоненькую трубочку. Именно он был бы тем, что заполнило бы образовавшуюся дыру в его сердце — но рядом Царица, пустота вечернего времени и его идиотские проблемы, которые он сам себе создал своим узколобием. — Я не знаю.. — срывается он, наконец, позволяя словам выйти наружу, — Я ничего не понимаю. О, он прекрасно понимал. Всё, что чувствовал сейчас, он понимал, не понимал лишь одного — почему он чувствует? Почему Моракс? Почему он? Почему эти вопросы стали для него актуальными только сейчас? Может потому, что он действительно идиот. — Две тысячи чёртовых лет прошло, какого я так опоздал со всем этим? — Чайльд едва не срывается на крик. Он был зол, нет, он был в бешенстве, и только на одного человека — самого себя. Только он был виноват в том, что всё это сейчас происходит, только он виновник того, что в народе принято называть историческим событием, а в его сердце — огромной дырой. Только он был виной тому, что чувствует, и Чайльд буквально каждой клеткой своего тела ощущает, как переполняют его нахлынувшая ко всему этому ненависть, — Слишком больно ломаются мои принципы о реальность. Мёртвая тишина наполняет атмосферу чем-то до жути неспокойным, и Чайльд вновь теряется в себе — в тех отвратительных эмоциях, что накрывают с головой. Он-то думал, что в его жизни ошибся только Моракс, всегда считал себя правым во всём и безоговорочно, но до жути реальное осознание трезвым рассудком всплывает наружу. Сколь бы Чайльд не припирался, сколь бы не уверял себя в своей правоте — от очевидной правды ему более не убежать. Он проиграл. Он оказался чертовски неправ. Те ошибки, которые под слепотой собственных амбиций можно совершить, разгребаются очень больно, и Чайльд прекрасно это понимает. Словно выстрел в стену — пуля рикошетит, попадает в самый защищённый участок тела, оставляя за собой лишь адски жгучую боль, заражения и долгое восстановление. Но что, если боль душевная? Подлежит ли она восстановлению? Чайльд не знает — зарывается только в собственные волосы, медленно выдыхает в попытке восстановить нормальное состояние. Он опоздал. Он чертовски опоздал с выводами о ситуации, и ситуация эта не была просто ссорой между людьми — это была смерть. Самая настоящая, она глядела на Чайльда из самого дальнего угла сознания, и он готов был выть от собственного бессилия. Он не может пойти, извиниться, покаяться в том, как себя вёл, он ничего больше не может. Руки мелко трясутся — он старается держать равновесие. Голова пустая. Только чёрным пятном перед глазами остались те эмоции, словно штиль после невероятной силы бури. — Я ненавижу себя, — сухо констатировал он, — Ненавижу за то, какими сильными были мои бессмысленные амбиции. Ненавижу за то, что позволил им и себе потерять его. Ненавижу. — Чайльд, — женщина заставляет его посмотреть на себя, мягко отбирает из его рук незамысловатую под-систему и делает затяжку. Пар струится мелкой дымкой, — В этом моменте далеко не потеря есть главное. Царица снова молчит, и молчание это кажется ему слишком многозначительным. Аккуратная рука нежно касается его плеча. — Главное — то, что ты, наконец, понял.