Бессмертные Узы. Глубины Тартара

Дальше мы шли молча, и какая-то частичка моей души как будто вернулась в Нью-Йорк, молчание больше не было таким тяжелым, я улыбалась, на губах Джека играла его полуулыбка, намек на ту, мою любимую яркую солнечную улыбку. Почему «солнечная»? Да потому, что когда он улыбался, по телу разливалось тепло, точно от лучей солнца, и становилось так светло на душе, что даже пасмурной ночью в душе будто сияет солнце. Я всегда так считала, будь он мне просто лучший друг или любимый человек — он всегда был тем, кто приносит в мой мир радость, счастье. Когда же все это изменилось? Непонятно. Ну, не совсем изменилось, подумала я, когда почувствовала, что сейчас мне снова с ним хорошо и уютно. Просто теперь мы не можем обсуждать все, как раньше, не можем быть лучшими друзьями, потому что я люблю его, а он спит с тем, с кем захочет, считая меня просто другом, вот только уже не лучшим. И все же, это уже что-то — добиться от него этой его полуулыбки, да еще и суметь сделать так, чтоб он засмеялся. Я была погружена в свои мысли, но сразу же заметила приближающееся ко мне пятно — на меня летел синон, обнажив свои клыки, сверкая желтыми глазами. Я вспомнила все, чему себя учила и со всего маху врезала твари. Видимо, он не ожидал, что такая маленькая девушка будет настолько сильна, я застала его врасплох и воспользовалась этим, синон упал на песок, а я схватила его за горло и придушила, потом для надежности свернула шею. Я сидела у тела синона на корточках, обшарила его и улыбнулась — у него с собой был нож. Я, конечно, даже представить не могу, для чего он ему, но выяснять и не желала, я сунула его в левый ботинок и поднялась — Танат смотрел на меня, широко раскрытыми глазами. — Надо признаться, — сказал он, расплываясь в улыбке, на лице его было ничем не замутненное выражение гордости, — Ты прекрасно поработала, я не ожидал, что твое самообучение будет иметь такой успех. Я внезапно, даже для самой себя, разозлилась на него — он просто стоял и смотрел, как я сражаюсь. С другой стороны я понимала, что злилась на него еще больше, если б он полез мне помогать. В итоге я просто улыбнулась. — Спасибо, я сама не ожидала от себя. Он снова улыбнулся мне, и мы пошли дальше. Но, как говориться, дальше-больше. Не успели мы пройти и десяти минут, как на нас напали восемь синонов. Завязалась битва. Справиться без своей силы с ними — это очень сложно, их было в четыре раза больше, и я невольно вспомнила о злополучном сражении тысячи лет назад, в котором и погибла. «Не думай об этом! — выругала я себя, — Это не должно сейчас тебя отвлекать!» Я загнала все свои мысли подальше и схватила синона — это была девушка с крашенными фиолетовыми волосами, сломала ей шею, одновременно вытаскивая нож из левого берца. Ох, как же он был кстати! Тогда, на битве, у меня ничего подобного с собой не было, что привело к плачевным итогам. Может, и с оружием все было бы так же, но проблема Богов была в том, что мы были слишком самонадеянными, слишком уверенными в себе и слабости Морфея, в слабости всех синонов. С ножом я быстро справилась, а вот на Джека напали сразу двое, я быстро подскочила к одному, вспоров ему глотку, хлынула кровь, второму нож я воткнула между лопаток, так как тот навалился на Джека, в попытке оторвать от него мяса. Синон упал на Джека, тот скинул его и, тяжело дыша, уселся на песок, проведя рукой по волосам. Я вытерла нож о свою кофту и снова сунула его в левый ботинок берца и оглядела Джека — кровь на щеку брызнула ему, когда я перерезала одному из них глотку, а вот на руке возле плеча был вырван кусок, бежала кровь. Я придвинулась к нему, оторвала от своего платка часть ткани, остановила кровь, затянув поверх раны и начала аккуратно забинтовывать. Все это время я чувствовала на себе его взгляд, знала, что он наблюдает за мной. Я подняла глаза — Джек и правда смотрел на меня, я улыбнулась ему и снова смотрела на повязку, завязывая ее бантиком. — Что так смотришь? — тихо спросила я, снова взглянув ему в глаза. — С-спасибо тебе, — он тоже улыбнулся. — Ты тоже на уроках Медицины проходил, как накладывать повязки, — я встала и подала ему руку, он тоже поднялся, — Так что, не за что. Он все еще не отпускал моей руки. — Я не об этом, — он взглянул на свое плечо, — Хотя и за это тоже. Ты спасла меня, он бы меня убил. Спасибо. — Не за что, — только и повторила я. Я отпустила его руку и пошла вперед, он поплелся за мной и догнал, мы пошли вровень. Я не видела его лица, лишь краем глаза, но чувствовала, что он широко улыбается. — И еще, — сказал он, — Прости, это из-за меня синоны на нас напали, я раскрыл крылья и воспользовался своей силой. — Все в порядке, — улыбнулась я, посмотрев на него, — Ты тоже спас мне жизнь, теперь мы квиты. — Ты спасла мне ее дважды. А вдруг я бы умер по дороге от потери крови? Я засмеялась и повторила: — Все в порядке. Жара в пустыне стояла невыносимая, по пути мы встретили еще троицу кошачьих тварей, но быстро с ними справились. Солнце светило посреди неба, и укрыться от него нам было негде, оно заставляло нас обливаться потом. Но никто из нас не ожидал этого холодного пронизывающего ветра, от которого пот, казалось, мог превратиться в лед. Что это такое? Я подняла глаза в небо, когда на нас надвинулась тень — солнце затягивало тучами, посреди пустыни холодный северный ветер! Более того, тучи стали черными, полностью скрывающими солнечный свет, громовые раскаты грубо пронзили тишину пустыни, молния засверкала здесь и там, раздражая глаза яркими вспышками света. Хлынул проливной дождь. Я посмотрела на Джека, он был мокрым насквозь, как и я. — Нам нельзя останавливаться, — прокричал он, потому что за этим громом мало что было слышно, — Нужно пройти до конца дня, идем! Он взял меня за руку, и мы двигались против ветра, откуда, интересно, он знает, куда нам нужно идти? Хотя неважно, главное — он это знает, надеюсь, что точно. Я не стала ни о чем его спрашивать, ведь даже после всего того, что произошло между нами, я ему доверяла, как никому другому. Нет на свете человека, которому я верила бы больше, чем ему, так что в нем я не сомневалась. Мы шли долго, около четырех часов с тех пор, как началась гроза, и все мое тело жутко промерзло, но это было только началом, поняла я, когда вместе с дождем пошел снег. Небо из черного стало серым, ветер не прекращался, началась метель, липкий и холодный снег прилипал к коже. Я затянула платок как одновременно шапку и шарф, а вот что делать с телом, я не знала, я была одета слишком легко. Джек вдруг остановился. Он даже не трясся от холода, в отличие от меня, и до меня дошло то, что я давным-давно забыла — Ангелы не мерзнуть, они горячие. Он снял с себя свою кофту, более плотную, чем мою, свой шарф и подал мне. Я быстро укуталась, а потом он сделал то, чего я не ожидала, и прямо как во время бури притянул меня к себе, прижал и начал дуть мне на шею, согревая. — Бедная, — прошептал он, — Как же я об этом не подумал, — он вздохнул, на секунду о чем-то задумался, а потом с жаром поцеловал в шею и снова вздохнул, — Совсем замерзла... Я подняла голову. То, как он целовал меня в шею, то, как обнимал, противоречило его собственным словам — он говорил, что мы лишь друзья, но сейчас я чувствовала, что все еще нужна, что не безразлична ему. Это выдавали и его глаза — прекрасные голубые глаза цвета неба, которые я так люблю, и которые смотрят на меня, словно на самую прекрасную женщину в мире, и такой я себя и чувствовала рядом с ним. Для него я была самой лучшей, именно поэтому он сейчас обнимает меня, он не обязан этого делать, не должен греть меня, даже не должен держать за руку, но он это делает, и не потому, что он, как говорит Зевс, «мой раб», а потому, что все еще любит меня. — Нам надо идти, — тихо сказал он. Я кивнула, и он отпустил меня, зашагав дальше. Ветер утих, снежинки медленно падали на землю, песка уже совсем не было видно, сугробы из снега стали по колено, но во мне все еще было то тепло, которое он мне подарил за этот краткий миг нежности, миг свободы его чувств. И почему он мне лжет? Зачем ему это надо? Мне оставалось только гадать, но ведь если он так решил, значит, у него есть на то причины. Танат никогда ничего не делает просто так, и все же я люблю его, не смогу без него. Я искренне порадовалась, что оделась не в тапочки и не в кеды, а в берцы, но ноги все равно промерзали насквозь. Мы шли рука об руку, чтобы не отставать друг от друга, потом он обнял меня одной рукой за плечи, чтобы я не споткнулась и не поскользнулась на льду. — Знаешь, — тихо, почти шепотом произнесла я, но этого было достаточно в этой пустой тишине, — Я все бы отдала, чтоб вернуться в те дни. — Какие дни? — вполголоса спросил он. Я улыбнулась, чувствуя, как стучат зубы. — В Нью-Йорк, на два года назад. Чтобы ничего не помнить о своей прежней жизни и жить, как все, ничего не знать. Быть твоей лучшей подругой, так же непринужденно с тобой общаться, на все темы, которые только придут в голову, давать тебе списывать геометрию и алгебру перед уроками, — на этих словах мы оба улыбнулись, — Гулять на тусовках у меня или у тебя дома, учиться в Уэст-Истмане. — Да, тогда было здорово... Я не решалась задать вопрос, который так давно крутился у меня в голове, я хотела спросить, но язык не поворачивался. И все же я произнесла это: — Как все могло так испортиться между нами? Он посмотрел себе под ноги, продолжая шагать, и молчал. Почему? — точно не знаю. То ли не хотел отвечать, то ли нечего было сказать, а может, просто все и осталось по-прежнему, просто я все воспринимаю по-другому? — Не знаю, — наконец произнес он, — Не знаю, все ли так испортилось. Просто недопонимание, вот и все. Если судить о человеческой жизни... — он вздохнул, — Если судить о человеческой жизни, ты так и осталась для меня той милой девчонкой — Карли, и ты все еще мне дорога. Я заулыбалась и посмотрела на него. — Правда? Он тоже расплылся в улыбке и кивнул. — Правда. — Значит, есть шанс, что ес... когда мы вернемся, все будет по-прежнему? Как раньше? Он сделал вид, что не услышал моей оговорки, а я все думала – «если мы вернемся». Джек кивнул. — Есть шанс. Поверь, я тоже этого хочу. В его глазах я читала, что не совсем этого он хочет. То есть совсем не этого, решила я, когда в сердце разливалось тепло от его улыбки. Он, как и я, хотел быть со мной, хотел не скрывать своей любви, заявить на весь мир: «Эта женщина — моя!», хотел обнимать меня, целовать. Живу теперь всего одной мечтою, Она, словно молитва на губах: Хочу сходить с ума, лишь бы с тобою, И умирать, лишь бы в твоих руках! И снова строки в моей голове превратились в стихи, это напомнило мне, как мы улетали из моего города в Британию, вот только на сей раз я не решилась рассказать их Джеку, слишком боялась все испортить — уж лучше быть его лучшим другом, чем злейшим врагом. Он слишком дорог мне, чтобы его потерять.