Стирай с ладоней соль

      Бушприт уверенно рассекает горизонт, соленые клубы пены вьются вокруг форштевня, а штурвал покладисто лежит под рукой. Это может заставить забыть весь мир… Пусть же заставит. О, как бы он этого хотел. Капитан жмурится, он до трепета любит громкий шум волн, смолистый запах дерева, любит даже теплый дух тлена, иногда долетающий с моллюсковых отмелей. Но больше всего он просто любит моря, их разрушительный, свободный и своенравный характер. Пусть руки уже заскорузлы от соли и смолы, каштановые волосы и борода выцвели до оттенка старой пеньки, а камзол обвис на плечах – ну так и что, фанфаронство любой уважающий себя капитан оставит на берегу, в море нет вельмож и знатья, а те, что есть и что не оставили в гаванях свои ломящиеся от золота сундуки и расшитые жилеты. Те самые, что строят свою цивилизацию на лжи, что выходят в море, мня себя его укратившими, кто ставит по нему свои границы… что ж, пусть пеняют на себя. Капитан ухмыляется во все зубы своим мыслям, так же скалится будто в ответ ему Веселый рождер с флагштока.       – Кап-тан, Кап-тан, там за бортом, там за бортом…       Вахтенный нарушает его покой, машет руками что чайка, так что Антону Шастуну буквально приходится оторваться от гипнотизирующей пустоты горизонта. Антон сплевывает скрипящую в зубах соль, хочет сказать своему вахтенному пару крепких. «За бортом, за бортом», тысяча чертей и одна ведьма, что там может быть за бортом, когда до земли сотни лиг? И ни корабля на горизонте – ни плывущего, ни затонувшего. Опять что ли его пьяные дебоширы-матросы сбросили с палубы юнгу или пороховую обезьяну? Ну так и скажи, сука! Что же впервой…       Антон уверенно спускается на палубу, смешивается с толпой матросов и смотрит за борт. Там покачивается на волнах мертвец. Антон в жизни видел разное, разных мертвецов – все же профессия такая. Видел и подорвавшихся у пороховых бочек и старых утопленников с раковинами вместо глазниц, видел и свежую мокрую плоть, оставшуюся после килевания, но это абсолютно голое мраморно-белое тело, покачивающееся на волне, больше похоже на диковинку, на выброшенную кем-то статую из лазурита и перламутра.       – Человек! Человек за бортом!       – Достаем, – азартно бормочет Антон, засыпая табак в трубку, и задумчиво выпуская пару колечек. На секунду он думает, а вдруг и правда мрамор? И сам же смеется своим мыслям, как только тело переваливается через борт. То, что упало с хлюпанием на палубу, скользкое и мягкое… И чего он ждал? Теперь уже ребята пусть разбираются, они знают, что делать.       Но команда, стоящая вокруг мертвеца, начинает пятиться. Вахтенный объявляет.       – Кап-тан... живой!       Утопец же откашливается, его тошнит водой, но он определенно и правда жив, жадно глотает то ртом, то носом воздух. Антон подходит ближе, всматривается в его лицо. Лицо это странное, не покрытое ни рабью, ни цингой, ни даже щетиной, белесое и холодное – до жуткого красиво. Но Капитан давно взял за правило доверять только чернозубым и разукрашенным шрамами, доверять неприглядному. А еще лучше не доверять даже таким.       Тем временем почти вся команда: матросы, канониры, мастеровые, помощники и другие корабельные работяги, высыпают на палубу из всех своих закутков. И их боцман Яма берет ситуацию в свои руки, он кидает утопленнику кусок парусины прикрыться и так, чтобы слышала вся команда, спрашивает.       – Кто ты? Отвечай немедленно.       – Арс.       Их люди улюлюкают, а боцман качает головой. Качается и крест в его ухе и завязанный хвост волос, раньше порохово-черных, а теперь белых как морская соль.       – Я спрашиваю, ты раб, честный мореплаватель или преступник? Как попал в море?       – Всегда там был, – Арс ухмыляется, стряхивает воду с мокрой челки, стирает с ладоней соль. Совсем не робеет.       Команда начинает гудеть, всюду раздаются то насмешки, то улюлюкания.       – Думаешь, мы поверим, что ты тут родился, сука, а? Что твой отец дельфин, а выебал он сирену?       Громкий харкающий хохот тут же сотрясает палубу, команда уже откровенно веселится, тычет пальцами или их обрубками. Но Арс не смущается, не тушуется, изворотливо уходит из рук боцмана скользкой рыбкой.       – Меня там не было, не могу сказать.       – Лучше бы тебе тогда сказать не то, где тебя не было, а где ты был, брам-стеньгу тебе в хвост. Под чьими флагами ходил корабль, на котором плыл?       – Корабли ходят не под флагами, а под парусами.       – Когда ты оказался в море?       – Не так давно по меркам земли.       Арс откровенно насмехается и язвит, а Антон задумчиво пересчитывает и крутит на руках кольца. Пора вмешаться, пока он еще может.       – Мистер Арс, что же вы тогда помните? Арс тут же поворачивается к нему, будто только этого и ждал. Их глаза встречаются.       – Вас, Капитан. Увидел и вас запомнил сразу. Антон лишь ухмыляется, выпуская изо рта сладкий турецкий дым.       – Мистер Арс, вы уже наговорили себе на лазарет. Так что спрошу, как Капитан этого судна, откуда вы появились тут, в открытом океане? Арс кажется с минуту думает, осматривая палубу с носа на корму и потом выдает.       – А вам будет достаточно, что это была большая лодка, правильно?.... Корабль!       Антон видит обращенные к нему в ожидании взгляды команды… щурится, в глазах пляшут мушки, пальцы сами по себе выстукивают ритм шанти на абордажном кинжале, гул в ушах и за ним раздражение тут же вслед поднимается к горлу. Он цедит.       – Что корабль?       Арс приподнимается, с упоением уточняет, как будто не замечая опасного напряжения в теле капитана.       – Судно?... Шхуна! – а потом радостно подпрыгивает, разворачиваясь к команде и снова возвращаясь своими искрящими семи морями глазами к Антону, – Плот!! Это был плот!       Кипучее негодование резко переходит во всплеск неконтролируемой ярости, Антон хватает его за грудки, кинжал пляшет во второй руке словно ветер в парусе.       – Я!! Спрашиваю!! Что ты там делал!!! А ты мне называешь… пловодных… – он хватает ртом воздух, ему не хватает сил, не хватает слов, чтобы выразить за раз все шторма, бушующие внутри от слов этого Арса.       Но тут квартирмейстер Поз вдруг делает шаг за шагом вперед. Он рассудительно качает головой в такт волновому тревожному перебору, аккуратно подходит ближе.       – Капитан, ну что же вы так психуете, ну разве важно, из чего он вылез.       Арс тут же подхватывает, искрясь, радуясь морской черт знает чему, едва ли не танцует по палубе.       – Я маневрировал, я маневрировал!!       – Да не маневрировал ты, – Поз шипит, отмахивается от их покойника как от назойливой мухи, поворачиваясь к Шасту – Капитан, не ваше это дело. Я разберусь. Антон выдыхает, легкие снова берут власть над дыханием. Он выпускает Арса, с силой шуранув его в последний раз, чтобы сбросить остатки неконтролируемой злости. Потом разворачивается и, уже идя к сходням, бросает на ходу:       – Да, Поз, пожалуйста, разберись. И загороди его. Не хочу видеть!       Но, уже поднимаясь наверх, Антон ощущает, как улыбка трогает губы, честное слово, ему вдруг становится более смешно, чем что-либо еще. Маневрировал он, сука… Нахал. Нахал и все тут. Таких как он здесь два. И, в общем, хотя ответы этого Арса похожи на бред сумасшедшего. Хотя он кажется сорвал голос на этого доходягу. И, хотя может тот и правда потерял память, когда головой ударился о воду, может просто еще один раб, что сошел с ума от качки, тесноты и морской болезни, за что и был отправлен за борт. Все же может быть и так, что он просто не хочет раскрывать свое прошлое — скрывает что-то, как и все на этом корабле. Каждый здесь усердно хранит по скелету в закрытом трюме, иначе не оказался бы под черными флагами. Капитан думает, в закрытом трюме хранит по своему собственному скелету.       Как бы там ни было, как бы он сейчас не хотел Антон давно уже принял решение, морям нужно отдавать должки. Сквозь разветрившиеся тучи вспыхивают – словно тросы ведущей в небеса лестницы Иакова – благодатные лучи солнца, резко озаряя все вокруг чистым утренним светом. Ощутив это доброе тепло на своих промокших плечах, он только больше убеждается в своем решении, хмыкает раздраженно и возвращается обратно на квартердек, где Поз уже правит кругляшки очков на носу, а потом ехидно высказывает.       – Ну что, за борт?       – Как думаешь, какие у него шансы выжить в открытом море? Выбросим на ближайшей земле. Найди ему одежды и отправь в помощники коку. Займи чем-нибудь, чтобы не понял, на каком корабле оказался. И ни одна живая душа не должна узнать, что он был тут.       У Поза удивление буквально прыгает из глаз в стекла очков.       – Ты что… ты что решил оставить его? Ты серьезно? Ты после этой сцены? Я надеюсь, понимаешь, Шаст, что он, как бы это сказать… не совсем наш груз?       – Да, я так решил.       Поз цедит сквозь зубы, шепотом, но чтобы Шаст услышал.       – Значит щадишь сухопутную крысу? Разве ты еще не понял, что это не наша работа?       Антон в ответ наклоняется, губами почти касается взмокшей под колпаком лысины, и тихо рычит в ухо.       – Я стал капитаном не потому что щажу крыс. И сухопутных и морских. Надеюсь, ты еще не забыл это, Поз? Или тебе напомнить? Исполнять!       Он смотрит на то, как его квартирмейстер хмыкает. Поз, как впрочем и Антон, знает, что здесь, прямо сейчас, не во время боя, не в настигающий их шторм – капитанство не значит буквально ничего, а тем более ничего не гарантирует. И все же тот поджимает губы, сдается правилам игры.       – Как скажете, капитан, – но, уже уходя, добавляет, – ему здесь не место... пока. Команду это здорово взволнует. Команду, которая и так считает, что ты давно забыл, к какому берегу ближе. Команду, которая давно погрязла в суевериях и злобе. А у него еблет сухопутной крысы и манеры не к морскому черту. И я не один так сочту. Ты все это знаешь и все равно поступишь по своему. Но обман я чую за семь фатомов на морском дне, и это дело дурно пахнет. Антон, мой совет, просто будь с ним осторожен.              – Поз, старый ты грек, что мертво умереть не может. – Антон хлопает Диму по плечу, улыбается. Но, когда он бросает взгляд на их гостя и на матросов, которые зыркают и шатаются мимо, внутри признает, что Поз прав. Ловит недоверчивый взгляд своего марсового, какой-то пустой и темный шепоток между рядами гальюнщиков...       – Даже Полосочкин и Жилеткин, – он не замечает, что говорит это вслух.       И Поз тут же повторяет.       – Сказал же, команду это здорово взбесит. И запомни ты наконец имена своих матросов! У тебя все Полосочкины!       Капитан с силой сжимает и разжимает кулак. ***       – Разве того, что я сказал Вам на палубе, не достаточно?       Дверь капитанской каюты открывается и Антон опрокидывает Арса на стол раньше, чем тот успевает дернуться в сторону. Острие кортика упирается тому в шею. Антон не хочет делать этого, но тем не менее это необходимо. Если бы он мог не орать, то он бы не орал. Так что Шаст убеждается, что продавил тонкую кожу, что первые алые бусинки крови проступили на клинке.       Если ты однажды стал капитаном, то знаешь, как быстро угрозы теряют свой вес: стоит один раз, только один раз оступиться и озвучить их дважды, и страх вытекает, как ром из дырявой бочки. Нужно внимательно следить за тем, чтобы в каждый следующий раз опасность только нарастала. Но, хотя тело Арса под ним напрягается, Антон все равно не чувствует от того этого липкого, пахучего, необходимого страха. Арс в ответ лишь показывает раскрытые ладони, смотрит глаза в глаза.       – Понял, достаточно будет, когда Вы сочтете нужным.       Он бегает по лицу Капитана глазами: жадно, суетливо, так хватают прохожих нищие в порту. Ищет трещину, надлом, что угодно, чтобы втечь, чтобы подобраться. И находит. Антон вздрагивает, когда в глазах Арса начинают свою пляску штомы, 9-валовые волны, шипит пена, пенится как соль на струпьях. И именно в эту минуту Арс прижимается к лезвию, что без сопротивления впивается миллиметр за миллиметром в бледную шею. Арс не меняется в лице, будто ничего и не происходит, но Антон ощущает, как уже течет чужая кровь по его руке.       – Я с радостью отвечу на любой Ваш вопрос, но это проще делать, когда у тебя есть голова.       И Арс не останавливается, он лишь улыбается и приближается к его лицу миллиметр за миллиметром, ближе и ближе, томно прикрывает глаза, будто в секунде до поцелуя. Антон сглатывает, до поцелуя со смертью, и Арс кажется и правда не остановится! Арс скорбный умом, Арс морской безумец…       Антон грязно выругивается и резко отводит кинжал. Он не собирался убивать, он не планировал этого! В конце-концов не хотел! Черт. Швыряет Арса на пол. Первое же, что тот делает, это стирает кровь, выступившую на шее. Вытаращенными, мгновенно враз поглупевшими глазами он осматривает испачканные пальцы, а потом снова смотрит на Шаста. Его улыбка из напряженной, из опасной и безумной, становится легкой, как утренний бриз. Казалось, он просто забыл, что это Капитан бросил его на пол, угрожал ему ножом, готов был его прикончить. Нет, с этой минуты они были лучшими друзьями, вели приятную беседу, и всем им некуда было спешить. Эта перемена так натуральна и так соблазнительна, что на мгновение Шаст едва не поддается ей.       – Кто ты такой?       – Я не помню, Капитан.       Антон встает хватает его за волосы и смотрит в глаза, ищет ложь, ищет чужую память в провалах зрачков… но начинает ловить себя на том, что наоборот, это Арс — это он. Он все четче, все глубже проникает в его собственную голову. Они только-только столкнулись, но эти черты, его лицо, его голубые глаза — как будто они уже давно живут в его голове, как будто не забудутся никогда. Он отпускает пряди и отстраняется.       – Почему представился Арсом?       – Vita brevis ars longa, Капитан.       Но потом поспешно перебивает сам себя.       – …Вы ведь не хотите этого, верно? Не хотите меня пытать, – уже увереннее продолжает, набирая силу, раздувая свои паруса, – они не понимают, что я тут делаю. Ваши люди. Они видели, я ни на что не годен. Видели, что с меня нечего взять. Видели, что вы меня просто пожалели. Видели, что в вас осталась жалость, эта маленькая человеческая слабость. И вы хотите, чтобы они как можно скорее забыли об этом. Я прав?       – Ты слишком много болтаешь.       Арс наклоняет голову, а потом каким-то гипнотически уверенным в своей правоте шепотом продолжает.       – Возможно, но я могу болтать и иное. Сейчас я поднимусь обратно на ют и скажу всем, кто захочет узнать, что вы были страшны как морской дьявол и за вашей спиной стояли смерчи всех семи морей. Что вы пытали меня, перерезали половину глотки и мне пришлось сознаться, что я был боцманом на пиратском судне, которого сбросили за борт за заговор против капитана. Вы смилостивились надо мной и отправили в помощники коку, потому что когда-то знали моего квартирмейстера и также дали мне место в команде.       Голос Арса с каждым словом набирает силу, и Антон понимает, что проиграл, потерпел сокрушительное поражение, еще когда первым убрал нож. Он вспоминает те уроки судьбы, когда был молод. Вспоминает Отца и его наставления: потопить, не дать уйти. Если чувствуешь, что не победить – пусть же достанутся морю. Но если хотя бы один раз дашь уйти, если корабль пристанет в ближайшую гавань, то с того самого момента, с первого же слова, слетевшего с языка… этот флаг уже никого не испугает. Антон знает это и крепко сжимает в руке рукоять кортика, пробегается пальцами по еще теплому металлу, в ту же секунду чувствуя на плече прикосновение. Арс заметил, что он снова достает нож. И пусть Антон сильнее и вооружен, да пожалуй даже морские огурцы поймут, чем закончится эта короткая битва. Но прикосновение его все равно призвано не обороняться, оно ненавязчивое, такое доверительное, будто спрашивает – вы правда поступите так со мной? Прикосновение длится и Антон не стряхивает чужой руки со своей. Он не может вспомнить, когда в последний раз это случалось с ним. Это бесформенное теплое живое и чувственное он давно заколотил в железные скобы. Кто знал, что они не выдержат именно сегодня. "Навсегда" звучало гораздо милосердней. Прикосновение длится и желание возвращается, твердеет, а вместе возвращается и одиночество. Антон думал, что привык, что, со временем, потребность иссякла. Но этот случайный мальчишка-утопленник, обрушивает на Шаста всю безмолвную тоску, всю его слабость и усталость быть сильными, перед морем, и пронзительный восторг этой мгновенной передышки. Он как будто забирает, впитывает всю его злость, все кошмары, все его драконы. Антон знает, что все это происходит только в его голове. Также знает, что там все и должно закончиться, поэтому…       – Похоже, ты пребываешь в уверенности, что гарантировал себе жизнь. На секунду допустим, что ты прав. Ничего другого ты себе не гарантировал. Хочешь проверить, в чем здесь подвох?       В ушах стучит…. Это вы? Вы капитан Шаст?... Бойтесь. Имени. Моего.       И Антон той же рукой, на которой мягко лежит чужая теплая ладонь, уверенно достает из-за пояса абордажный кинжал и еще раз впивает лезвие глубже и глубже в шею Арса, и в этот раз, в этот раз он и правда ощущает, как тот застывает, как дубеет кожа и как буквально на секунду он перебарывает Арса в безумии, как буквально в секунду сердце того ухает вниз, ухает в пятки. Антон отдергивает кортик тут же, ощутив под ним биение артерии. Арс выдыхает рвано и зажимает шею.       – Теперь это действительно половина глотки. Я не дал тебе места в команде. Я знал твоего квартирмейстера и из уважения к нему, я тебя не убил и обещал выбросить в ближайший порт, где наши дороги, надеюсь, навсегда разойдутся. Потому что я никогда не прощаю тех, кто предает своих капитанов.       Антон снова пускает в ход лезвие, на этот раз одним движением отрезает кусок своей галанки и с силой зажимает порез на его шее, хочется шептать: прости прости прости. Кусок ткани чавкает и впечатывается в рану. Я сделал то, что должен. И зачем ты полез? Ты знаешь, я не мог просто тебя отпустить.       – Приведи себя в порядок.       Это все, что Антон на самом деле может сказать. Краем глаза он видит, как Арс сползает, неверной рукой, он зачерпывает воду из таза, и она бежит у того между пальцев, окрашиваясь в грязный плешивый медный. Антон на самом деле не может просить у него прощения. Антон хотел уничтожить его — и какой бы был в этом смысл, если б он попытался собрать его заново? ***       Плещется море за бортом, в них же плещется ром – эта бесконечная безвременная качка. Повизгивающие звуки фиделя, захмелевшие голоса. У них не было ни лиц, ни имен, ни будущего, ни истории. Им некуда было стремиться, им не за что было бороться. А с ними вместе веселилась грязная, бессмысленная, чумазая смерть — в бою, в петле, от сифилиса или малярии. Их корабль ее собстенность, они все ее корсары, а океан — начеку, как верный пес, — в любую минуту готов помочь слизать обломки. Время отпустить нас из своих объятий, древний океан. Мне милее та звезда, что дома бы ждала, из травы соленой покрывала бы ткала. Если я вернусь домой, то расскажу ей о своей любви.       – За наших жен!       – И за всех-всех портовых шлюх!       Трюм, кипящий как котел и раздувающийся как cтарый угорь, невыносимо пахнет солониной и ромовой отрыжкой. В нос Шасту лезет смрадное облако кислой выпивки и морской тины, а языки факелов лижут лица так, что глаза слезятся. Антон вместе со всеми поднимает стакан за стаканом. Когда ты падаешь в вечность, становится не так уж важно, насколько сильно хочется пить или есть, беден ты или богат, волосат, вонюч, и вспороты ли у тебя кишки. Имеет значение только одно — найдется ли под рукой ром. На худой конец, грог. Все равно он, как и все прочие здешние блюда, на вкус как пепел. «Перестаю чувствовать вкус, — думает Антон, взбалтывая содержимое кружки, — с тем же успехом мог бы пить морскую воду — не заметил бы разницы». И все же даже так алкоголь помогает забыть о гнетущем шепоте бесконечности вокруг, он убаюкивает, ласкает, заглушает неумолчные вопли, стоящие в ушах.       Десятки голосов. Голоса мертвецов. Пи-рат. То стихающие, то набирающие громкость; они шепчут, укоряют, бормочут, мурлычут и ненавидят. Пиратское отродье. Вздыхают в томной, тёмной страсти, клятые голоса, клятые, клятые, кля…       Антона слегка мутит и он поднимается на палубу, чтобы глотать ветер. Бакан луны завис в бурлящем звездами небе, палубы под ногами надо бы просмолить еще на раз, а вахтенный на корме уснул, повиснув на снастях. Здесь, сейчас, Капитану действительно спокойно и хорошо, как может иногда быть в море — только в этот ночной час. Антон замечает, их мертвец тоже тут, его силуэт маячит у борта полуюта.       – Почему не веселишься со всеми? Ром течет рекой.       – Не нравится песня, – просто отвечает Арс.       Антон хмыкает. Что ты за человек, Арс? Что за человеком ты был? Что за человек откажется от хорошей пьянчужки? Из-за песни? Из-за песни ли? Что за тайну ты так отчаянно хранишь, что готов был за нее умереть? Антон бы приказал обыскать все его вещи, но у того нет вещей. Приказал бы расспрашивать о нем на суше, но расспрашивать о ком? Я тебя разгадаю, слышишь… С другой стороны, какое ему теперь дело, что тот скрывает. Скелеты на флагах и скелеты в шкафу.       Они молчат и минуты летят кильватером друг за другом. Антон смотрит на море, убаюкивающее и спокойное – полный штиль, мореходское проклятье, замечает такой же завороженный взгляд Арса. И он по правде говоря так устал и он давно уже не хочет разбираться, снова пытаться выпытать что-то, всматриваться в Арса и искать подвох, а просто хочет оставить все это, просто смотреть с ним на одно море и ни о чем больше не думать. Антон вздыхает и спрашивает.       – Правда значит, совсем ничего не помнишь? Не бойся, больше не буду подставлять нож к горлу, просто спрашиваю.       Арс мотает головой как-то неясно. Антон снова чувствует укол недобитой в боях совести. И улыбается Арсу так дружелюбно, как только может.       – Не беда, значит можно теперь начать заново, ты хоть это понимаешь?       Так ведь и становятся пиратами, уж точно не из-за принципов или высоких идеалов, даже пожалуй не из жажды разбогатеть. Пиратами становятся, потому что под черными флагами никому нет дела, что ты там делал на суше – перерезал глотки королям или срезал кошельки с пиастрами у шлюх. Второй шанс. Антон тоже можно сказать получил такой, когда-то очень и очень давно. Он достает кисет.       – На, попробуй.       Арс тут же закашливается, громко пытаясь глотать едкий дым. Шастун качает головой, посмеиваясь.       – Затягиваться ты не умеешь, значит не из знатных ты был, а так и не скажешь. Арс зыркает на него исподлобья, копошится с трубкой, то обсасывая ее, то вертя в руках, а потом вдруг выдыхает в лицо Антону дым, подкручивая языком, и Антон может поклясться, что тот выпускает в воздух корабль – настоящий миниатюрный фрегат с маленькими растворяющимися в ночи парусами, который уплывает в небо… надо пить меньше рома.       Антон жмурится и, когда снова открывает глаза, кораблика конечно же уже нет. Шаст тяжело опускается на ступеньки бака. Арс устраивается рядом, кажется смотрит на забитый шкафут, в котором среди запасного такелажа, парусов и стеньг индийский чай, бочки с ворванью, сундуки, набитые монетами. Антон хочет выругаться, его команду тяжело убедить перестать по старой памяти обирать корабли. Вместо этого хлопает Арса по плечу и непринужденно замечает:       – Нравится? Забирай чего-нибудь. Из моей доли.       – Мне не нужна часть вашей добычи.       Антон ухмыляется, все же не все хотят иметь дело с ворованными грузами. Видимо Арс из таких, принципиальных таких, с мнением. Ну не хочет и не надо.       – Не волнуйся, Арс, мы высадим тебя у ближайшей суши и все это кончится.       Арс усмехается, трогает шею.       – Я не волнуюсь. Я перестал волноваться. Капитан, не волнуйтесь и вы, вы поступили как должны были. Я прощаю вас.       Я прощаю вас       Дышит дымом в лицо Антону, а потом уверенно чеканит.       – Но все равно я не сойду на землю, как бы вы не старались. Антон ощущает, как сжимаются кулаки и белеют костяшки. Здесь, на этом корабле, у Антона все просят, все вымаливают прощение, а не наоборот. Но этого он и хочет, Арс, сопляк хочет одержать верх в этой игре. Хочет отыскать злость, тщеславие, гордыню, страх. Вцепиться в них как в канаты и подняться на них вверх. Но этого не случится. Здесь его все уважают и боятся не только за содержимое сундука.       Так что Антон просто дает волнам слизать свои эмоции за борт, унести подальше. Что же касается суши. Антон думает, тогда тебя ждут плохие новости. Потому что тут ты остаться тоже не сможешь. Но в ответ лишь равнодушно пожимает плечами.       – Мало ли, захочешь погулять.       Арс сверкает глазами.       – Хочу погулять!       Затем он подпрыгивает, перевешивается через борт, встает на зависшую над морем доску, демонстративно прикрывает веки и начинает ходить по ней туда-сюда, легко качаясь. Антон сухо итожит.       – Качнет и утонешь. Спасать не буду.       – Не качнет. Не посмеет.       Арс уверенно делает на доске пируэт, гуляет по ней как так же небрежно как по теплому береговому песку, Антон задумчиво пускает в небо куски дыма. Думает. Гордец и безумец Арс, кого хочешь ты этим впечатлить? Меня или море. Знаешь же, что обоим нет дела. Капитан поправляет себя: по крайней мере не должно бы быть.       – Безумец, – категорично заявляет он.       – Просто лукавый, – Арс даже тут умудряется с ним поспорить, хоть за формулировку, а все же побороться.       И, только спрыгнув обратно на палубу, враскачку проходя мимо Антона, во всех движениях насмешка, Арс вскидывает руки и вскрикивает.       – Ой, качнуло.       Антон конечно же может поклясться, что на море полный штиль. И Арс в подтверждение этих мыслей, не встает с его колен, а так и остается сидеть, оплетая своими руками его шею. Антон прикрывает глаза, ему вдруг так спокойно и хорошо – эта тягучая неясная ласка, как будто они просто два человека, затерявшихся в море, как будто нет этой проклятой власти и проклятого корабля, и он слышит море, которое лениво и нежно трогает их корабль. А на воздух ложится, собирается тот запах, что он узнал бы из тысячи: запах будущего неминуемого шторма….       Арс гладит затылок, с нажимом прикладывая его голову к своему плечу.       — А ты сиськи не мнешь, – на выдохе шепчет Антон.       — Это верно, у меня ни сисек, ни корней… — Арс делает паузу, а затем спрашивает, — Тебя беспокоит это?       — Что именно? Корни или сиськи? — Антон уточняет лениво.       — Тебя беспокоит, что я все еще не боюсь тебя?       Тело тут же натягивает внутреннюю струну. Зря расслабились, Капитан. Соберись, Антон. «Нет», — вот что должен он произнести сейчас. Антон знает, в море его считают безумцем, потому что он убивал таких как Арс. Даже хуже, чем убивал. Знает, Арс — безумец, портовый болван, если страха перед ним не испытывает. Он должен сказать нет, потому что его такие как Арс вообще не должны волновать.       — Да. Меня это беспокоит.       Он ведет головой, теперь смотрит на Арса в упор, смотрит в эти глаза, в которых вдруг мелькает что-то знакомое, пускает в легкие еще дыма. Надо остановить, пока это не зайдет слишком далеко. Арс не останется тут, на этом корабле, они все равно выбросят его в ближайший порт. Что тогда потом? На суше раз в 10 лет? Поэтому Антон с силой встает со ступенек юта, заставляя подняться:       – Странный вы все же, мистер Арс. Вы можете обманывать кого угодно, но не меня. У вас повадки и лицо аристократа, а с качкой справляетесь как бывалый матрос, я сразу заметил. Вы не стремитесь на сушу, значит у вас ничего нет за душой, но и наших богатств брать не хотите. Вы не ищете старой жизни, но новую начинать не спешите. Вы не боитесь меня, а я едва не перерезал вам глотку. Не будь вы, кажется, полным безумцем, я бы решил, что мне следует лучше задуматься, что привело вас на мой корабль.       Арс кричит ему вслед.       — Я не боюсь вас, а вот вы боитесь!       Зрачки Антона сужаются. В этот раз он не сдерживается.       — Ты значит думаешь, что я, величайший Капитан нового света, боюсь тебя?       — Не меня, — Арс увиливает, но потом продолжает — …знаете, по моему опыту, бояться не стоит, когда человек любит, он обретает себя.       Антон холоддет, дым идет из носа. Что он сказал? Он правильно понял намек этого щенка? Вместо того, сжимает зубы.       — По твоему опыту… значит так случилось с тобой?       А впрочем, о чем он спрашивает, Арс ведь ничего не помнит. Просто бьет наугад. Это удача, что он так попал. Просто удача. Почему Антон вообще решил с ним откровенничать? Он уже корит себя за это, качая головой. И Антон выпускает последний дымный клуб, уже спускаясь к капитанской каюте.       — Да, — тихо отвечает Арс в его спину. ***       В камбузе отвратительно пахнет пригорелой репой и мокрой парусиной, а в голове, кажется, рубят корабельные сосны. Вынырнув на шкафут, Капитан судорожно глотает колючий воздух и идет в сторону часового, стоящего на склянках у бизань-мачты. На палубе сыплет мелкий холодный дождь, нескончаемый и выматывающий душу, как боль в груди. Он сливается с морем и бьет в нос запахом нескончаемой бесконечной воды. Антону кажется, что эта застывшая сырость потихоньку смывает с него — с них — все краски, как с носовой фигуры. Тускнеет камзол, тускнеют серьга и кольца Антона, и даже кожа будто начинает приобретать пепельный оттенок.       И тут он улавливает нечто странное и внимательнее всматривается на фордек, откуда и доносятся те возбужденные звуки. В районе фор-мачты с десяток матросов, задрав головы в вязаных колпаках, внимательно рассматривают что-то наверху и рьяно выкрикивают туда же разнообразные ругательства, стараясь перекричать шум ветра и грохот воды.       Весь этот птичий базар перекрывает витиеватое рычание Ямы о том, что «если говнюк, три колючих ракушки ему в печень, сей секунд не спустится, он, чертов боцман, поднимется к нему сам, стащит его за жалкий бабий член». Шаст по инерции тоже переводит взгляд вверх, любопытствуя, что же могло ввергнуть их боцмана в такое чересчур ядреное красноречие. И тут же застывает.       Футах в тридцати над палубой тонкая фигура Арса собственной персоной. Он, будто даже не держась за тросы, вскакивает грациозно в «воронье гнездо».       – Ловите! Ловите его! Вернуть обратно на палубу.       Но ветер как будто заодно с беглецом, он сбрасывает всех раскрасневшихся преследующих матросов с лестницы. Арс кричит ветру вопреки.       – Джентельмены, вы что не поняли, я не буду заниматься этим бредом.       – Приказ капитана! Уж придется, еговысокоблагородье. Вы посмотрите, какие мы важные.       – Что у вас происходит?       – Да вот... казус, Капитан.       Казус блядь, и откуда только знает такие слова. Антон раздувает ноздри и выпускает клубы дыма как разъяренный дракон.       – Казус, мистер Яма, это если кактус засунуть в анус! И, клянусь, так и будет, если я прямо сейчас не услышу, что происходит!       Боцман чешет подкрашенный сажей с маслом затылок.       – Так, Кап-тан, сказали ж его занять. Вот мы и заняли.       – Я знаю, что именно приказал! Потому и спрашиваю, что он делает? Чем вы его там в вороньем гнезде заняли, ублюдки? Я же сказал отправить в помощники коку.       – Мы и оправили. Но он, сто свирепых кашалотов в рубку, такой обед состряпал будто два слепых кока. Кашу из репы и ту попортил, аж брюхо свело! Вот мы и придумали провести ему, этот как его, учет количества ступеней по всему кораблю на предмет износа. Ну он и ходил тут, все на бумажку что-то записывал, трещал, важничал, с-с-сука! А потом вот принес, – Яма трясет над головой клочком пергамента, – и как сиганет вверх, цуцик. Ну так не зря сбежал вам я скажу, остался б я ему самолично башку его графскую свернул, маменькин кулек, коленки каракатицы ему в корму. Антон хохочет, закрывая лицо руками. Ну почему его команда такие... умажопые. Он смеется, качая головой и даже поражаясь их находчивости. Учет ступеней ублюдки ебучие сука блядь уебаны!       – А доски на палубах вы его отправить пересчитывать не пробовали, недоумки? Дай сюда.       Результатах ступенчатой переписи Арса выглядят как весьма скабрезный рисунок, да еще и с подписью. Антон щурится на буквы.       – Что тут написано?       Яма мнется и стоящий рядом Полосочкин вмешивается.       – Так ведь не знаем, Кап-тан. Но вы на рисунок посмотрите. Издевается над нами, паршивец!       – Снимите его. Снимите его и больше никакой самодеятельности.       – Если могли, то уже б сняли, не сомневайтесь.       И Антон смотрит, что и даже его марсовые, обычно умелые как бродячие акробаты, снующие вверх-вниз по паутине снастей, полные спокойной уверенности в бесконечной круговерти океана, неловко зависают на выбленках и пертах, не в состоянии достать Арса. Яма грозит кулаком в сторону гнезда.       Антон прищуривается, пораженный таким оборотом стихии. Он поворачивается к команде.       – Разошлись все по своим вахтам, я сам разберусь. И вот только попробуйте мне еще хоть раз подобное устроить.       Яма почтительно кивает и подхватывает своим громогласным суровым голосом.       – А ну, все услышали капитана? Живо по местам, не то ваши тушки безголовые отправятся за борт, полировать днище корабельное от рáкушек. Все равно на большее вы не способны, каракатицы тупорылые. Заодно и ваши неугомонные задницы, если повезет, наполируются, наконец, до нужной гладкости. И нечего мне тут ржать, ублюдки! Это всех касается! Всем все ясно?       – Ясно, сэр, – нестройно гаркают матросы и, потирая пострадавшие затылки, разбегаются словно рыбехи от греха подальше. Что ж, Антон же ступает на лестницу, чтобы все-таки добраться до треклятого Арса, отодрать того за шкирку и скинуть на палубу. Шаткие балясины тут же дрожат под его ладонями, а подошвы скользят по отполированным многочисленными восхождениями перекладинам, но Антон только усмехается в лицо пытающемуся помешать ему ветру.       И тут Арс, к удивлению, спускается сам, без помощи Антона буквально слетает по ступенькам и бодро соскальзывает на доски и как ни в чем не бывало становится напротив, выкручивая полы насквозь мокрой рубашки. Похоже даже не собирается ничего объяснять. Антон протягивает ему пергамент с рисунком.       – Что тут написано?       – Здесь написано «Капитан Шаст писька», – Арс отвечает безбоязненно. – Это про вас, Капитан, кстати. Вы если считаете, что считать ступени на корабле полезное дело, то вот… это вы.       Антон усмехается в бороду. Это пожалуй его не уязвляет, ему скорее просто смешно. Тем более приказ он не отдавал. И он спрашивает.       – Стало быть писать умеешь. А читать?       Арс исподлобья кивает.       – Значит пойдешь со мной.       Его каюта встречает их единственным чадящим фонарем с выпуклым стеклом, который качается справа от двери. Сняв его, Антон зажигает две из подвесных ламп, которые отбрасывают больше теней, чем дают света. Арс заходит, рассеянно скользит взглядом по пустой койке, столу, испанским и английским заголовкам книг на полках. Антон же зависает у буфета с бутылками, спрашивает с издевкой.       – Ну рассказывай. Как тебе наша корабельная жизнь, а, по душе? Хотел стать частью команды, так вот, дали они тебе первое задание под хвост. Чего же тогда такой грустный?       – Грог не вкусный, – Арс лишь острит и Антон одобрительно кивает со смешком.       – Ну раз так, то налью тебе вина.       Позабытый карамельно-ореховый запах винтажной мадеры вторгается в ноздри. Арс благодарно берет стакан.       – Я привел тебя сюда не просто так. Почитай мне.       – Что?       – Ты слышал, не поясничай, – Антон кривится, он и так сдерживает разражение, в то время, когда всякие теплеграфы вроде Арса учились грамоте, он драил палубы, мечтал попасть на капера, и шастал по портовым закаулком вреди веревок и крыс, – ты сказал мне, что умеешь читать. Хочу, чтобы прочитал мне, что написано в этих книгах.       – Я лишь о том, что именно вам почитать, Капитан?       – А. Не важно, почитай что-нибудь, что нравится тебе.       Арс еще раз пробегается пальцами по книгам на полках, а затем берет томик в потертом кожаном переплете, который искрится тусклой позолотой в его руках, и, полистав его, разыскивает нужную страницу. –…Проснувшись, я узрел, что мир незрим, День от полуночи неотличим, Ни севера, ни юга нет в помине, Кругом потоп, и мы – в его пучине! Свист, рев и грохот окружали нас, Но в этом шуме только грома глас Был внятен; ливень лил с такою силой, Как будто дамбу в небесах размыло…       Сначала Антон щурится скептически. Что книжным червякам с ночными горшками под перьевой кроватью знать о настоящих штормах? Но потом дыхание перехватывает. Ведь именно так все и происходит, – как будто дамбу в небесах размыло – лучше не скажешь. А голос Арса продолжает взбалтывать пену и раздувать паруса. Мрак заявляет право первородства На мир – и утверждает превосходство, Свет в небеса изгнав. И с этих пор Быть хаосом – вселенной приговор. Покуда Бог не изречет другого, Ни звезд, ни солнца не видать нам снова.       Глаза его блестят опасно, холодно, солено. Он с придыханием спрашивает Антона.       – Ну как? Не правда ли великолепно?       – Да уж. Ты красиво читаешь. Продолжай. – Антону вдруг необъяснимо хочется сделать приятное Арсу, потому что во время общения с ним что-то в груди, так же как до этого в теле все наполняется теплой давно забытой силой.       Арс еще какое-то время читает, а потом поэма заканчивается странным неуместным четверостишием, и Антон хмурится, пока Арс тянет его с придыханем.       – Ну знаешь что, друг мой родной, Тебя я вижу под луной, Тебя я вижу без одежды, Оставьте бабоньки надежды, – Арс декламирует это очень торжественно, отхлебывая вино.       Антону хочется расхохотаться, поэт-то оказался непростой. Ничего людское не чуждо так сказать. А как до этого высоко метил. Боги, шторма, дьяволы.       – Там точно так написано? – у Антона начинают закрадываться сомнения, когда он видит, что Арс плутовато смотрит из-под челки.       – Строчка в строчку, Капитан! Клянусь.       Но потом серьезное лицо Арсений трескается как скорлупа яйца, он не выдерживает и начинает звонко хохотать, прикрывая рот рукой. Уже понимая, что его обдурили, Антон тоже смеется, он вдруг ощущает себя таким юным и незапятнанным солью и кровью будто только пороховая мартышка, и боже — смех тоже выходит таким искренним и светлым будто лучики пляшут по зыбкой морской глади, хорошо скрывающей мрачную бездну.       И тут он ощущает, как среди разразившегося им смеха Арс будто невзначай опускает ладонь на его колено. Теплое прикосновение обжигает, словно жало медузы. Антон тут же давится весельем. Дьявол! Да, дьявол же! Он чувствует, как дрожь вместе с волной жара поднимается из глубин и захлестывает тело, потерявшее контроль, а челюсти сводит беспомощная судорога.       Антон выдыхает, сбрасывает руку Арса нарочно с силой. И распоряжается четко, чтобы в этой корабельной системе, в этой строгой лубочной субординации затерялось все остальное, все человеческое.       – Почитай что-нибудь еще. Только давай без шторма, – и в груди тут же обычно ухает тянущей вязкой болью.       Арс сразу же резко становится серьезным, даже грустным.       – Стало быть бронзе предпочитаете летописи на воде, Капитан.       Он достает новую книгу и будто отвечая на молчаливый вопрос Антона улыбается: «Ла Галатея». Арс читает тихо, почти монотонно, а Антон ощущает, как его сознание расслабляется, как путаюся будто пальцы в волосах мысли и имена — Теолинды, Леониды, Артидоро… Глаза прикрываются будто сами собой. И боль. Каждый вечер она не давала покоя, глодала, вытягивая силы. Но вдруг, под льющийся тихий голос Арса к нему приходит сон, вдруг кипящее тление между ребрами становится тише, пока не уходит совсем. Антон засыпает и сны его темны и пусты, необитаемы как глубоководное морское дно. ***       На следующий день Антон понимает, еще тогда, еще день назад, он не ошибался. Когда все работают медленнее и воздух тяжелый, словно плотное облако влаги, он всегда знает, что приближается. Все в каком-то смысле об этом знают. У штормов всегда давящая природа, и даже человеческие существа, так продвинувшиеся по путям цивилизации, чувствуют их глубокими инстинктами. Дети играют не так охотно, мужчины волочат ноги, и женщины с трудом дышат в своих корсетах. Любой житель любого очередного Нассау бы сказал, что шторм, вероятно, будет ночью или не позднее утра надрывался под удушающей влажностью и продолжал работать как любой житель суши. Но Шаст, конечно, лучше всех знает, что приближается. Он чувствовал это приближение, которое словно отражалось в нём. Тяжелый, влажный полуденный зной перед бурей был у него в крови. Когда ночью поднимутся ветры, кровь его вскинется вместе с ними. Но не сейчас, сейчас еще слишком рано.       Веди меня чрез лимб, мой преданный секстант, средь ржавых остовов держи стрелу ровней. Шаст оставляет дрожащий в руках секстант и, выставив двоих вахтенных и отправив еще двоих отсыпаться, спускается в рубку, чтобы по привычке наносить на карту пройденный путь: о пути дальнейшем еще предстоит крепко подумать. Кропотливое занятие навигационного счисления всегда успокаивает, а свеча под стеклянным колпаком бросает теплый полукруг на лазурное поле Великого моря, и чернильные штрихи, ровно ложащиеся из-под пера, придают зыбкому миру обманчивую устойчивость.       – Все неправильно, все эти расчеты.       Голос Арса. Он и не заметил, что тот зашел. Антон еще раз пробегается по картам, вздыхает. Если Арс умеет читать, то видимо нечего удивляться, что он знаком с морской навигацией.       – Это из-за хронометров. Знаешь поговорку? Никогда не берите на борт два хронометра. Если есть возможность — возьмите три, если нет — один оставьте на берегу.       Арс фыркает и закатывает глаза.       – У тебя море от ума. Не из-за хронометра, просто ты делаешь неправильно.       Антон усмехается, сказать такое капитану, обратиться к нему на ты как к портовой девке… По всем правилам на любом другом корабле у Арса уже должна быть дырка в голове. Но он так устал, так устал от этого Арса и от того, что приходится раз за разом указывать ему на его место, устал от той смуты, которую он внес в жизнь его, черт возьми, корабля. А сейчас, в конце концов сейчас они снова одни. Поэтому Антон лишь с усталой усмешкой спрашивает.       – А ты знаешь, как правильно?       Арс улыбается, прикладывает руку к сердцу.       – Вот так правильно.       Антон хмыкает, за вчерашний вечер, он ведь успел уже и забыть, что тот видимо просто безумец. Морской абсолютный безумец, завораживающе прекрасный. До Антона возможно запоздало доходит, что Арс серьезно — все это серьезно и без издевки, он правде верит, что мир вертится так. А потом Арс берет его руку в свою и настойчиво прикладывает к сердцу Антона, его кожа холодная, гладкая и твердая как внутренние стенки ракушек. Вот мое сердце, дай свою руку. А пальцы Арса так близко, почти касаются его груди. Слишком волнующе и… слишком опасно. Он осторожно высвобождает руку, продолжает сверять хронометр, и бормочет.       – Хотел бы я знать, кто ты и что за прекрасный мир там, в твоей голове.       Арс разочарованно убирает руку, прячет за спиной и бросает.       – Я могу передать маршрут рулевому.       – Не стоит, все равно придется еще делать поправку на шторм.       Арс вздрагивает, оживляется.       – На шторм?       – Да, не чувствуешь? Будет шторм, огромный и безумный. Он даже не скрывается от нас, просто пока разгоняется, еще не набрал силу. Это будет великолепный великий шторм.       – Ты уже видел такой шторм?       – Я плавал в такой, – отвечает он, закрывая глаза и ощущая, как нос корабля поднимается и падает на гребень волны.       – Ты, когда? – переспрашивает Арс.       – Однажды…– Антон сбивается, мгновение он молчит. Вокруг него будто хлещет тот давний-давний ветер, и начинается тот давний-давний дождь. Голос англичанина дрожит «Круто к ветру правым галсом, как можно ближе!». Он почти может вообразить, что снова там, вспомнить капающую из носа кровь, свои дрожащие тонкие руки и слезы в горле; как когда команда берется за работу, до него долетают отголоски шанти...       – Капитан? – зовет Арс.       – У меня особо не было выбора, – стряхивает Антон воспоминания. – Я был совсем юнцом, из Чарльзтауна тогда везли рабов в Колонии, мы попали в шторм. Этот шторм не оставил ничего ни от корабля, ни от команды.       – Как же выбрался ты?       – И в самом деле, – говорит Антон задумчиво.       Он чувствует беспокойство Арса, видит, как его щека чуть дергается, обозначая сжатые зубы.       – Со знанием и умением, как и во всём, – отвечает, и на его лице мелькает улыбка. А потом хохочет.       – Да нет, конечно, это была случайность. Из такого шторма не уйти по своей воле. Меня нашли пираты, плыли мимо и решили обыскать плавающие обломки.       Он видит, что Арс разочарован, он наверное хотел какой-то невероятной истории спасения. Русалочьего хвоста, трезубца Посейдона или хотя бы великого сродни Богу капитана. Что ж, может быть когда-нибудь он получит такие ответы, но точно не сегодня. Арс бормочет.       – Мне жаль, что ты это пережил.       – Да брось, помнишь, что я тебе говорил, никогда не поздно начать заново? Никогда вообще. Не жалей меня. И хочешь дам тебе совет? Никогда не жалей мертвых, жалей живых.       Это ещё одна легенда, которой впору кануть в море, в тёмное ничто, опуститься на самое дно и затеряться среди обломков побеждённых стихией кораблей. Ещё один труп в вечных водах. Арс усмехается и молчит. Он почему-то разочарован, как будто Антон упустил что-то важное, как будто Антон его подвел. И у Антона срывается.       — О чем думаешь?       Арс в ответ дерзит, странно, казалось, они уже это прошли.       — Я обязан тебе жизнью — в тех пределах, в которых не связан уже существующими обязательствами, — но не обязан отчитываться в своих мыслях.       Что ж, значит играем так. Антон пожимает плечами с рассчитанным равнодушием:       — Не хочешь, так не говори. — а потом сбивается, и заканчивает едва ли не с обидой, — Нахуй не нужён ты мне, Арс, и твоя жизнь мне тоже не нужна.       И тут уже Арс не сдерживается, выплевывает:       — Так уж и не нужна? Зачем же тогда спас ее? Я тебе нужён, Антон, и к твоему несчастью я это знаю и потому я тебя не боюсь.       Все будто застывает, момент вдруг затвердевает в морской соли, время точно останавливается – здесь все равно нет часов. Антон смотрит на Арса сверху вниз... кто ты, кто ты, кто ты… Он трогает это выточенное, это прекрасное как у статуи лицо, поворачивает его к свету догорающих свеч. Арс, арс, арс… я не могу позволить себе сделать это… я… но Арс снова как будто читает его мысли.       – Все мы чудовища для кого-то, Антон. Ты же знаешь. Ты слишком умён, чтобы не знать. Тебе не обязательно быть чудовищем и для меня тоже.       И они снова так непостижимо близко. Эти взъерошенные вихры волос, этот колючий взгляд, эта гордая спина. Он видит, как Арс тоже неспокоен, как тоже одержим теми драконами, что скрываются в тени. Он понимает его, как никто другой. И, когда Арс поднимает на него глаза, Антон внезапно чувствует теперь уже себя загнанным в угол, хотя над головой усыпанное звездами небо, а вокруг в любом направлении на мили и мили раскинулось море.       Антон смотрит в его глаза, темные опасные штормовые зрачки и окруживший их действительно беспощадный голубой ледяной штиль. Грудь будто сдавливает.       – Слушай, мы с тобой не встречались? Раньше.       – Однажды.       И Арс кладет свои опять мраморно-холодные руки на его горящие щеки, он сближает медленно, вроде как дает шанс себя остановить. Бесполезный, уже давно проигранный шанс. Наконец целует, а губы у него просолены морем, мягкие, властные. И Антон блаженно закрывает глаза, наконец-то, думает, как же давно он этого ждал. Как же давно он этого хотел.       Если бы ему пришлось объяснять, он не смог бы подобрать слова, но даже сейчас, когда Арс обеими руками ласкает его плечи и спину, когда целует так настойчиво. Даже сейчас причина не в возбуждении. Причина, по которой Шаст не мог — не смел — остановить его, кроется в том, что настоящий, реальный, именно он, будто та самая недостающая часть. Для пирата, запертого в море, любой другой пират просто короткий мостик к фантазии о теле и ласке, о суше, о любви. На этом корабле они торопливо и безлично сбрасывают свое нетерпение, застегивают штаны и забывают обо всем, чего не стоило помнить. Кто бы не протягивал ему руку, Антон всегда оставался один в темноте. Сейчас Антон понимает, в этой темноте уже тогда их было двое – уже тогда там был Арс. Темнота стиснула их, а потом расступилась, обнажая лица.       И, пока корабль баюкает волна, качается пол и погасшая люстра с застывшими слезами рыдавших о былом свечей, качаются витки его рассыпающихся от каждого нового движения волос. Море дышит, стеная, и морем пышет от Арса − всем: от прогиба поясницы, плавного, как катящиеся на побережье пенные буруны; до синевы, которая окружает его суетливые зрачки. Ладонь Антона ложится меж лопаток, будто зарывается в бархатистый сырой песок, и круглые мышцы под кожей, отзывчивой на касания, − это нагретая галька, обласканная приливом, а пятнышки родинок на ней − крошечные раковины, от которых отказалась вода, Антон собирает их губами, все до единой, и прислоняется лбом, и слышит только, как уже грохочет в ушах что-то, сравнимое лишь с пальбой из всех орудий многопалубного испанца. Антон слизывает с языка Арса металлический вкус своей сережки и колец. Его накрывает валом стократ усиленных запахов, которым нет места в стесненной груди: терпким от истертых ремней и загрубевшего материала сапог; пряным от плотно сомкнутых страниц книги; липким от стали и ржавеющего металла; едким от соли; свербящим от заношенных тканей; жгучим от пота, который каплями расчерчивает спину и печет старые ссадины; невесомым от прюнелевых прядей; и ошеломляющим, сокрушительным − от тела, которое не бесплотно, от тела, в выверенном идеальном лоске которого настоящего больше, чем в самой горькой правде. Перед глазами на секунду полыхают огни святого Эльма. И когда Арс требовательно кладет руку на его голову, Антон запрокидывается, закрывает глаза, и просто повисает в руках Арса.       Усталость захлестывает, как море после разрушительного шторма, и он желает лишь одного — провалиться во тьму и там, в ее колышущейся глубине, наконец уснуть… он так давно не спал, так давно не спал спокойно.       Он просыпается свернувшимся на постели, чувствуя себя абсолютно разбитым, как будто всю ночь лежал в горячке, а губы невыносимо щипет. И все же кажется он и правда снова как и вчера спал без сновидений, спал без теней. Арс же сидит рядом, он кажется читает ему, тихо-тихо, и он такой красивый – неземной или лучше сказать неморской, такой зловеще красивый и он лучше самой притягательной русалки, лучше любой белогрудой и беловолосой красавицы, лучше даже кажется моря.       Пока сонное наваждение медленно покидает его, Антон просто смотрит, как Арс поворачивает страницы аккуратно, еле касаясь листов, как кончик его носа отбрасывает на стены причудливую обкусанную тень, как он щурится от неровных огней свечей. Антон прикрывает глаза, черт! Черт, черт, черт.       В горле будто застревает ком. Не смотри на него... Он не сдержался. Он знает, что у них нет будущего. Точнее даже не у них, а просто у Антона самого нет будущего, только этот корабль, это вечное соленое настоящее. Вдруг от этого становится тошно. В горле пересыхает. На секунду он смотрит на подсвечник – на тяжелый ладный подсвечник с такой удобной ручкой и тупыми краями… не будет даже крови…. Ха. Ты хочешь купить вам вечность? Глупец, простак. Смешно смотреть на вас, капитан. Знаете же, что так это не работает. Он еще раз смотрит на Арса. Даже так, даже так он тут бы не остался. Голос Арса вздрагивает. Бросивши труп мой со всеми моими доспехами в пламень, Холм гробовой надо мною насыпьте близ моря седого; В памятный знак же о гибели мужа для поздних потомков В землю на холме моем то весло водрузите, которым Некогда в жизни, ваш верный товарищ, я волны тревожил.       Антон приподнимается на локтях.       – Что за книга?       – Одиссея, песнь 11. Моя любимая.       Арс тут же, оставив книгу, ложится рядом, ютится, прижимается к его груди – прямо к сердцу. Антон отстраняет его резко, даже резче, чем надо, отворачивается. Арс хихикает.       – Значит без нежностей, Капитан? Бесчувственный, у тебя сердце кажется даже не бьется.       Антон бормочет.       – Замерло, когда увидел тебя.       Арс улыбается, возится, никак не может устроиться, пинает Антона своими острыми локтями. В попытке все же обнять его, наваливается сверху, со спины, укутывает со всех сторон своими тонкими руками, едва ощутимым телесным теплом. И Антон усмехается.       — Ты победил. Обнимай. Я сдаюсь. Ты победил. Люби. Я сдаюсь. Ты победил. Люблю. Я сдаюсь.       Скрипят акульи острые зубы Арса, когда он стискивает челюсть от недовольства.       — Ты опять поддаешься. Ты сильнее меня. В этом смысл этой борьбы. Я хочу одолеть тебя честно.       — Ты и одолел меня. Я устал. Устал с тобой бороться. Я правда устал, Арс.       Он проваливается в бездну укачивающей волны и пустых темных снов, снова полных свистящего ветра, скрежета корабельных балок, и сосновых ветвей, шумящих в объятиях шторма. И сквозь сон он слышит тихие, едва различимый голос Арса. Странствовать снова и странствуй, покуда людей не увидишь, Моря не знающих, пищи своей никогда не солящих, Также не зревших еще ни в волнах кораблей быстроходных, Пурпурногрудых, ни весел, носящих, как мощные крылья, Их по морям, – от меня же узнай несомнительный признак: Если дорогой ты путника встретишь и путник тот спросит: «Что за лопату несешь на блестящем плече, иноземец?» – В землю весло водрузи – ты окончил свое роковое, Долгое странствие.       И Антон ощущает, как сквозь сон под ресницами проступают капли попавшей под веки морской воды или возможно это просто слезы. Ему никогда никогда никогда… А ты хотел бы, крыса сухопутная? Хотел бы с Арсом?       Когда-то давно Отец сказал ему, что от моря нельзя сбежать — как бы далеко ты не ушел, рано или поздно оно позовет тебя вновь. А еще он помнит, как расхохотался и прыгнул в воду тогда, во время шторма, и помнится, первой мыслью тогда было удивление: надо же, не холодно. Или просто так холодно, что горячо? У его моря тогда сверкнули голубые глаза и волосы были смольные.