Стирай с ладоней соль

      Антон осколком мелка неровно стучит по карте. Судя по атласам, сегодня аккурат к вечеру они могли бы достигнуть береговых линий под Нью Провиденс, но этого не происходит. Он впервые просчитался. Всего лишь пара градусов, быть может дрогнувший в руке секстант, быть может один завал угла горизонта, обеспечил им небывалый крюк в несколько дней. А если еще ветер переменится… Антон легко бормочет про себя «Дуйте, ветры, с запада, дуйте, ветры, дуйте». Он думает о команде. О всяких беднягах вроде утонувшего Пети и всех этих бесчисленных Полосочкиных и Треуголкиных. Вряд ли простой матрос заметит смену курса, но ведь есть еще Поз. Есть Яма и Заяц, их штурман, и он все же ощущает внутри что-то давно забытое, липкое и тягучее, что склеивает внутренности и что он не испытывал так давно.       — Доброе утро, капитан, — говорит Арс, подходя к нему; Шаста греет воспоминание о прошлой ночи, и перспектива когда-нибудь в недалеком будущем сделать это снова волнует. Поэтому….       — Утро и правда доброе, — говорит Антон медленно и протягивает руку за фруктами — и в тот же момент Арс тянется за ними тоже, нарочно, чтобы их ладони соприкоснулись, и эта мелочь заставляет Антона ощутить приступ глупейшей радости.       — Что это у тебя? — Антон кивает на изрядно помятый и жирный по углам кусок пергамента, который Арс держит во другой руке.       — Письмо. Это марсовой, мистер Лютый мне передал, — Арс немного временит, а потом продолжает. — Странно, он отдал мне письмо. Попросил передать жене на сушу. Антон, ну разве это не странно? Разве он сам не может это сделать в ближайшем порту?       Антон ощущает, как холодеют кончики пальцев. Липкая жижа внутри стягивает еще крепче. Он сглатывает и целует Арса в макушку.       — Думаю, мистер Лютый просто ленивый увалень, который хочет не тратить время на письма жене, а поиметь в портовом борделе лишнюю шлюху.       Арс усмехается, слегка кивает, хватаясь за эту ложь. Антон же хватается за бутылку. В горле надолго остается жгучее торфяное послевкусие рома и лжи. Арс же ему подмигивает, кладет руку на початую бутылку.       — Не увлекайся, Капитан, а то на остальное не останется сил.       Да. Силы ему и правда понадобятся. Но не на то, на что Арс себе представляет. По крайней мере не только на это. Потому-то уже ночью, когда Арс наконец изможденно засыпает, Антон садится в кресло и снова достает прогорклый сладкий ром. Он допивает все до последней болтающейся капли и затем, одним тихим движением убирав письмо в рукав кафтана, выходит из каюты.       Письмо летит и чавкает им волна, а после они с Позом выносят Лютого и сбрасывают его за борт вслед за клочком бумажки.       — Ты знаешь, за что. Я разве не ясно сказал, ни одна живая душа? Разве мой приказ не был четким?       Мертвец не хочет покидать корабль и цепляется окоченевшими конечностями за снасти и доски. Его бледное, распухшее, словно вымоченное в уксусе, лицо в последний раз обращается к небу, чтобы исчезнуть под толщей темной воды. Антон равнодушно смотрит на это и закуривает. Внутри пляшут демоны. Они не терпят неповиновение. Поз тем временем протирает руки о штаны. Затем скорбно снимает колпак и смотрит, как пучина навсегда заглатывает еще одну душу. Кажется молится. Антон хлопает его по плечу и крепко притягивает к себе.       — От болванов стоит избавляться, Поз, не так ли ты мне когда-то говорил? Иначе как найти верных и умных?       — Да, Антон, а где же тогда наша команда? Где же хлоп-хлоп-пошел-вон? Почему мы вершим суд ночью, как гальюнные крысы? — Поз смотрит и глаза его проницательные, пронизывающие не хуже предштормовых ветров и у Антона холодеют пальцы. — Я сам отвечу. Потому что ты это сделал, Антон, не ради команды. И даже не ради себя. Ты это сделал ради него. Ты все делаешь ради него. Думаешь, я поверю, что ты просчитался? Думаешь, я не заметил, как мы поменяли курс день назад? Ты думал, что сможешь меня обмануть? Уж кого угодно, а меня! Вы затеяли опасную игру, Капитан.       Поз скалится, бушует, и Капитану кажется, что лицо его без колпака, лысая голова, в свете полной луны похоже на настоящий череп. И Антон сдается, просто вздыхает, говорит неожиданно серьезно и устало.       — Почему же помог мне? Если все понял.       — Потому что вы все еще мой капитан и я знаю, что вы стали им не от того, что щадили крыс.       — И все же ты осуждаешь меня, Поз?       — Не мне тебя судить, Шаст. Море лучше справится с этой задачей. А оно избавляется от верных и умных даже чаще, чем от болванов.       Его квартирмейстер как обычно не лезет за словами в карман. Антон качает головой, протирает пальцами веки. Пытается удержать свою падающую личину сурового опасного морского демона. Но горько, уже констатируя очевидно, бормочет.       — Говоришь мне такие вещи и ничего не боишься.       — Я всегда выбирал быть честным и в этот раз тоже буду. А по поводу страха. Почему же ничего. Мне не нравится этот шторм, Антон, тот, который навис над нами сейчас. Я бы мог сказать, что я боюсь его, но я же твой суровый квартирмейстер, поэтому он мне просто не нравится. ***       Шторм набирает обороты, и те порывы ветра, что пинали корабль вчерашней ночью, оказываются лишь детской забавой. Холодная волна, несущая погибель каждому, кому не повезет оказаться за бортом, заливает палубы, доставая до капитанского мостика и оставляя на досках пенный след и ошметки водорослей. Антон выходит на палубу и ощущает, как сияние Эльма здесь уже разрывает темноту. Он опирается на леера и думает, как непривычно дрожит что-то в горле. Это всего лишь шторм, он знавал на своем пути тысячи штормов, он покорял каждый из них. Ему ли бояться? Не мне тебя судить, море лучше справится с этой задачей.       Бред! Чушь собачья! Это всего лишь шторм, всего лишь ветер да вода, он давно приручил их. Антон подставляет лицо под пощечину шквального ветра. Всего лишь шторм, он и так знал, что тот надвигается, более того той сменой курса он направил корабль в самый эпицентр! Так что же с ним такое сейчас? Неужели это и правда страх? Капитан выглядывает за борт, всматриваясь в бурлящую темную воду, не видя ее. Борта гудят — корабль идет быстро, не меньше шести узлов. Шторм уже окружил их, обнял, зажал в свои тиски. Шаст запрокидывает голову, чтобы встретить его поцелуи, пробует на вкус соль, которую этот ветер принес с океана. Среди этого разбшевавшегося моря, он снова чувсвует себя таким живым, таким человечным. Он, вдруг то ранее неуловимое ощущение, будто уже плавал в этот шторм, захлестывает с такой силой, что он едва стоит на ногах.       И тогда Антон вспоминает. Вспоминает, где видел эти глаза. В ушах раздается.       – Ты, когда? – переспрашивает Арс.       – Однажды…       И юный, закованный в цепи мальчик, который за секунду перед тем, как волна и отяжелевшая одежда утягивает его под воду, видит, как на тонущей грот-мачте вдруг появляется, делая пируэт, тонкая, сдуваемая всеми ветрами фигура. Этот взявшийся из ниоткуда парень хохочет, подставляя лицо холодным брызгам, в дикой его пляске он перерезает веревки и канаты один за другим и только лишь на секунду они встречаются глазами, прежде чем бездна над головой окончательно смыкается навсегда.       – Слушай, мы с тобой не встречались? Раньше.       – Однажды.       Антон стряхивает трупное оцепенение и вслушивается в слова боцмана, уже минуту хлопочущего рядом, ждущего его слова.       — Ветер зашел с запада. Приближается шторм.       — Поставьте рулевым Макара. Лечь в дрейф.       — Но…       — Лечь. В. Дрейф, — Антон чеканит приказ, еле сдерживаясь от того, чтобы не послать боцмана ко всем чертям. Он знает, знает, что их уносит прямо в этот треклятый шторм – проблема лишь в том, что его уже и так давно унесло. Выругавшись сквозь зубы, Шаст отыскивает бутылку с ромом. Алкоголь обжигает горло и распухшие губы, скатывается в желудок. Антон спускается в каюты, чувствуя под ногами дрожь досок. Галеон напрягается, меняя курс.       Арс же находится там же, где и был, он читает и выглядит таким спокойным, но Антон замечает, как пальцы дрожат над страницами. На секунду Антон прикрывает глаза, хочет сохранить это мгновение, прежде чем опуститься перед ним на колени, заглянуть в глаза и…       — Как холодный ветер морской, — напевает под нос Арс, но заметив Антона, он поднимает взгляд, — будешь ли ты опять со мной?       Арс смотрит и не скрывается, а Антон понимает, точно чувствует теперь, что он не ошибся. Черт! Не ошибся! Арс же просто притягивает в ответ, целует — напористо, настойчиво, цепляя зубами губы.       Антон думает, зачем это? Зачем вообще было это все? Зачем сейчас? Но все равно он не может сопротивиться, он любит, он дает целовать целовать целовать целовать себя. Антон знает эту щедрость, это щедрость моря, которое готово вручить моряку все свои дары, не сомневаясь в том, что однажды заберёт их обратно, заберёт с лихвой. И, когда волна ударяет в правый борт, капитанскую койку швыряет к стене, затылок ударяется о балку, а ладони Арса впечатываются в грудь. Антон как будто впервые замечает, чем в действительности они прямо сейчас занимаются. Скрипят тросы. На палубе Боцман выкрикивает команды. Макар поет "Заворачивая на старый Мауи", и команда подхватывает припев. Арс выгибает спину. Вожделение — невнятное, бесформенное, — мешает Антону дышать. Во рту пересыхает, но когда Арс наклоняется к его лицу, ждет поцелуя, подается вперед, Антон только на мгновение касается его губ своими. Вместо этого прикасается к щеке, на ледяной щеке Арса ладонь истекает теплом, другую руку он кладет на шею и сжимает ее совсем не нежно, сжимает так что Арс хрипит, и Антон одними губами шепчет.       — Ты был там тогда, когда я тонул.       — Я… думал… ты… и не вспомнишь.       Над их головами раздается треск, потонувший в оглушительном раскате грома. Что-то ощутимо ударяет по палубе.       — Рангоут, кэп, — Арс пользуется этой секундой, выворачивается из его рук, вытекая, насмешливо салютует — Готов биться об заклад, что не выдержали грот-стеньги, и первый рей сейчас валяется поперек вашей палубы.       Антон крепко сжимает зубы, прикусывая кусок щеки.       — Тебе обязательно делать это?       Тебе не обязательно быть чудовищем и для меня тоже.       — Не обязательно, но, кажется, ты сам напросился. Согласен? Антон, я думал мы уже разобрались, что говорить проще, если у меня есть голова.       Антон усмехается в ответ.       — Говорить значит. Ну давай говорить.       Он поднимается и неспешно обходит каюту, зажигая еще два фонаря на стенах.       — Арс, Арс, Арс. Я так долго думал, кто же ты и откуда взялся. Я думал, ты случайный человек, потом думал, ты ангел, что ниспослан мне с небес. Меня терзало столько демонов, но ты — самый главный и опасный из них всех. Надо было догадаться сразу. У тебя нет прошлого, ты появился из ниоткуда, ты сотворен как будто специально для меня; надо было уже тогда спросить себя, так откуда ты такой мог взяться, если не из ада, чтоб истязать меня за все мои грехи? Ты морской демон, верно? Сирена? Синий человек из Минча? Кем бы ты ни был, у меня для тебя плохие новости. Этот корабль тебе не забрать как тот, предыдущий. Я твой хозяин, и я тебе не позволяю.       Арс лишь хохочет, заливисто и томно.       — Мне не нужно твое разрешение. И у меня нет хозяина.       — Что ж, значит ты кое-что обо мне не знаешь.       Но тот качает головой, в голосе сквозит сожаление.       — Я знаю о тебе все.       Антон скалится в ответ.       — Тогда ты должен знать, зачем мы выловили болтающийся на волнах труп?       Шаг ближе.       — Почему я не давал прикоснуться к своей груди?       Еще шаг.       — Должен знать, что за корабль, на котором мы плывем?       Но Арс не тушуется, он лишь тоже приближается, тоже делает свои преступно тихие шаги, пока носом не проводит по щеке Антона.       — Потому что вы перевозите их на другой берег. Мертвецов.       — Потому что в твоей груди давно не бьется сердце.       — Потому что тебя зовут Антон Шастун. И ты капитан Летучего Голландца.       Если бы в груди Антона билось сердце, оно бы с гулом ухнуло вниз. Голландец подбрасывает на волне, и Антон почти с болью чувствует, как трещат доски его корабля под натиском шторма. Арс сжимает его плечо, Антон сжимает его руку в ответ. Ты все знаешь, Арс, ты знаешь все. Потому-то ты и был там, когда я тонул. 10 лет назад       Англия забирает у него все до последней капли. Мать уводят куда-то три больных ублюдка. Он ее больше не увидит. Зато увидит отца, когда они будут проходить мимо площади. Его размякшее тело с позором выставлено на всеобщее обозрение в Чарльзтауне, а на шее позорная табличка «пи-рат». Антон повторяет по слогам пи-рат, слюна ядовитая и едкая на языке, пи-рат, с каждым словом он сжимает и сжимает кулаки. На его же собственной шее тоже сжимается змеей тяжёлый железный ошейник вместе с незримой рукой, сдавившей горло до судорожного хрипа. Глубоко внутри Антон захлёбывается рыданиями, выворачивающими наизнанку выгоревшее нутро. Он вырвется, он разорвет их своими руками, сорвет их парики вместе со скальпами, он им всем покажет, он сожжет их жилища, заколет их как свиней и выбросит в море их тела. Проклятия сыплются из его рта бесконечными потоками.       И они отчего-то и сейчас боятся его, Антон это чувствует. Боятся имени его отца, боятся тех сокровищ, которые он у них крал, даже когда он мертв, они не могут до конца успокоиться, – и их страх мучителен. Он унижает их и непременно дойдет до той невыносимой точки, когда прорвется шквалом оголтелой, слепой, безумной ярости.       И вот от команды отделяется первый. Подходит медленно, скованно, Антон видит – он пытается не озираться. Приближается вплотную, настороженно глядя ему в глаза. А потом неуверенно размахивается и ударяет Антона по лицу. Отшатывается, будто ожидая, что жертва вдруг плюнет огнем. И снова ударяет, уже смелее. В толпе слышится свист... И вот тогда начинается. Они подходят один за другим. Они знают, что убивать нельзя. Они знают, что все прочее можно.       Корабль выходит из порта, так что воздух еще сильнее сгущается, налившись влагой. Тяжелый, влажный полуденный зной перед бурей. Солнечные лучи медленно скользят по палубе, озирая темя пленника, лицо, шею, грудь, вгрызаются в ссадины и порезы, и пот кипит, мешаясь с кровью. Матросы шепчут проклятия, рычат оскорбления, орут ругательства.       Голова полыхает, пот шипит на лбу. Все тело заходится витражом дробленой разноцветной боли. Но Антон не закрывает глаза. Не отводит мутного взгляда от своих мучителей, не опускает головы. Будьте прокляты. Он шипит оскорбления и так смыкает зубы, что те чуть не ломаются, уже и так почти выбитые.       А потом к пленнику подходит худая сутулая фигура, ведя кого-то еще, нерешительно семенившего рядом. Антон выше приподнимает голову, пытаясь вглядеться в новых палачей: в шаге от него стоит боцман, вчера руководивший поимкой его отца. Он держит за плечо коренастого подростка-юнгу, глядящего угрюмо-испуганными глазами.       — Вот и он, парень, — спокойно говорит боцман, вкладывая мальчику в руку кривой тесак, — в сознании. Не гляди, что вид потрепанный. Все слышит, все понимает. Я ихнего отца знавал, они крепкие твари. Давай. Скажи ему все, что хочешь. А потом приступай. Прочим не дозволено, но родители твои от поганцевого корабля погибли. Тебе все можно.       Подросток долго молчит, облизывает губы:       — Это... зачем так... с ним?       — Ты чего, совсем дитя? – в голосе боцмана прозвучала насмешка, — а как с ним, с пиратским отродьем? Быстро ж ты семью забыл, сопляк. Я думал, ты худо-бедно за мужика сойдешь!       Мальчик отшатывается назад, багровея.       — Давай! Покажи, кто в вашем курятнике штаны носит! Не позорь мать!       — Я… не могу… Он... он не боится, — бормочет подросток.       — Ну, так распори ему живот, — холодно советует боцман, — только гляди, неглубоко. Если требуха наружу вывалится – не жилец. А ему еще на плантациях грехи отца вымаливать.       По широкому загорелому лицу течет пот. И Антон понимает, юнгу ужасает происходящее, но перспектива навсегда прослыть "бабой" ужасает еще сильнее.       Снова сглотнув, мальчик шагает ближе.       — Я не знаю... Это же не он... Это его отец, он-то ведь он не виноват? – бормочет мальчик, а боцман с размаху отвешивает тому звонкую пощечину.       И Антон шепчет слав всем семи морям. Только дайте вырваться. Я весь ваш.       — Давай, засранец! – рявкает боцман — ты солдат флота или блядь пиратская? Он бы тебя не пощадил.       Боцман прав. Антон бы никого не пощадил. Не теперь. Мальчик сжимается. Шагает вплотную, занося тесак. Это конец, Антон кричит проклятия, пока в его глотку пихают грязную мочалку. Услышь меня, Посейдон, мой отец был таким верным слугой, так услышь меня, море, пусть грудами камня и полыхающего дерева обернется каждый их дом, услышь, я возьму всю кровь на свое имя, пусть каждый из них стонет в предсмертной агонии, все их души будут твои, я сожгу, а ты слижи дьявольское пепелище! Забери мою душу, чего тебе это стоит! Забери!       Мальчик вдруг откачивется на несколько шагов, волна ударяет в левый борт и сбивает его равновесие. Небо будто трестается в одну секунду как старый худой кувшин, и разламывается молниями, ветрами и хлынувшей из туч ледяной водой.       Если бы дьявол снизошел на людскую обитель, то вышел бы он из пучин бескрайнего моря — так иногда поговаривали во флоте. И, когда вокруг них со всех сил бушует стихия, летят громогласные раскаты и волны слизывают матроса за матросом, Антон прыгает в бурлящий штормами омут. Страх уходит навсегда, делая Антону поклон. Несмотря на то, что рассказывал Отец, он больше не боится глубины и сидящего там дьявола. Дьяволы, поселившиеся в его душе, могут легко посоперничать с любыми чудовищами, которых возможно и таит в себе бездна на дне. Антон безумно хохочет, а в ответ хохочет штормовое море, цепи тянут его ко дну и он все пускает пузыри смеха, опускаясь все глубже, а в ответ им смеется черноволосый парень, что завис на мачте и раздирает ее, ломая ногти.       А, когда его подхватывает на палубу, перед глазами блестит под солнцем надпись «Летучий голландец». Ну и бучу ты тут устроил, малец… Выходит ты наш новый капитан? А предыдущий капитан лишь шепчет ему «Ты пожалеешь об этом», – без угрозы, без ярости: с глухой, отчаянной тоской. Смерть и соль. Ты пропитаешься ими насквозь. Шрамы вдоль загрубелой кожи, вечная боль утонувшего тела, ноющая в костях и в груди, печать-проклятье. Антон хмыкает, натягивая треуголку и кивая Позу. Он выходит на капитанский мостик, на секунду за его спиной мелькает черноволосая тень и пропадает в утреннем бризе.       Антон вроде бы даже счастлив, когда команда почтительно кивает ему, когда море послушной собачкой рассыпается под его бортами, когда Поз учит его навигационному счислению, или попросту когда он надирается до морских чертиков со своими маросовыми, но... Каждую ночь Антону снится Отец — его горькая, обречённая усмешка. Снится Мать и ее затравленный взгляд. Снится оставшаяся на берегу невеста Иришка. Снится даже тот боцман и юнга с корабля. Они кружат вокруг, открывают беззвучные рты. Раз от раза он вскакивает, дрожа, не понимая, от чего колотит сильнее: от печали, тошнотой подкатывающей к горлу, или гулкой пустой боли в груди. Антон злится и сбрасывает книги с полок, свечи, бутылки, карты. Пусть все повалится и ему хоть на секунду станет легче! Что они от него хотят? За что мучают? И он говорит Позу.       — Раньше я иногда стоял тут и думал, что там, на том берегу? Куда они все уходят? Может быть мы совершили ошибку, когда возжелали искупления, мести или вечности, когда туда не сошли, как остальные мертвецы? А когда я вижу их взгляды. Тех людей, которые видят наш корабль, просто проходящий мимо, которые поднимают белые флаги, которые ложатся на другой галс лишь бы их не настигли. Я боюсь, что все мы на этом корабле и правда просто прокляты.       «Ты пожалеешь об этом», сколько раз он еще вспомнит эти слова. Дело не в клейме, даже не в закрытом в сундуке сердце и не в выдумках дешёвых газет – «Летучий голландец несет несчастье всем увидевшим. Капитан Шаст пожирает заживо; отрезает по куску и запивает ромом», – нет. «Ты пожалеешь об этом», но каяться ему только перед призраками.       Антон Шастун бросает взгляд в зеркало, а в ответ на него смотрит только Шаст, безумный жестокий капитан корабля мертвецов. И вернуться никуда нельзя, потому что возвращаться некуда: не найти путей, не вспомнить, не войти дважды в одну и ту же реку, и нет уже той реки, только море, всегда одно и то же и всегда разное, стирающее длинной волной прибоя все следы и знаки, бездумно и неотвратимо. ***       Арс знал все с самого начала. Он был тут с самого начала. На мгновение Антон видит их вдвоем извне, видит, как будто душа покинула его тело и смотрит сверху, с высоты в тысячи миль и расстояния в десятки лет, одновременно в каждый момент его жизни — жалкий мальчишка перед человеком с лицом дьявола и кровью на руках, жертва перед палачами, чудовище перед таким же чудовищем. Через эти видения проявляется лицо с жгуче голубыми глазами и неровным носом.       И Арс наконец отвечает, хотя Антон уже знает ответ.       — Откуда, говоришь, я появился? Такие, как ты, и создают таких, как я. Неужели ты и правда думал, что дело в сундуке? Что нужен сундук, чтобы отдавать сердце морям?       — Оно у тебя.       Ему не надо, чтобы Арс это сказал. Антон и сам может сказать: «Мое сердце принадлежит тебе».       Арс берет его руку в свою и прикладывает к груди, на этот раз Антон не сопротивляется. Он ощущуает, как в груди снова начинает что-то биться. Словно бы пока нечеловечески, неуверенно, словно это не само сердце сокращается, а просто об него стучит и стучит прибой. На мгновение Шасту кажется, он слышит, как шторм замирает. Арс выдыхает и убирает ладонь.       — Я тут потому что твои 10 лет прошли. Ты можешь забирать его. И уходить.       Внутри плескает надежда, острая как сотни морских ежей и скользкая как масляные сардины. Антон хрипит.       — Я смогу вернуться на землю?       Арс слегка наклоняет голову.       — Выходит так.       — Так чего же мы ждем, Арс, чего мы ждем? Что мне нужно сделать для этого?       Антон ощущает, как внутри все клокочет. У него буквально трясутся руки и вместе с ними ромовое донышко стакана, трясется рука Арса в его руке. Чего же мы ждем? Но в лице напротив он читает лишь затравленную, бурлящую под водой печаль. И тут Антон понимает, понимает все. Он сглатывает и итожит, уже даже не спрашивая.       — Ты не сойдешь со мной.       Арс лишь грустно улыбается.       — Я уже говорил тебе, Антон, что не сойду на берег, верно?       Антон отворачивается, Арс ведь и правда говорил ему, он вообще-то ничего особо и не скрывал, но среди ужимок и недомолвок слова растеряли смысл и Антон тогда счел их глупой бравадой. Он льет еще ром в стакан, но каюта ходит ходуном, вместе с ней и рука, так что Капитан отбрасывает бесполезную стекляшку и пьет прямо так, из горла. Алкоголь обдает внутренности, печет не приятно, а больно, будто соль на ступьях. Теперь он готов спросить.       — Что же случится с тобой? Когда я больше не буду на этом корабле.       — Я растворюсь. Я уйду в море и растворюсь. Это будет даже не больно, просто сольюсь с этим штормом. Я вернусь туда, откуда пришел. Откуда ты меня призвал.       — А если не отпущу тебя?       — Еще на 10 лет останешься тут.       — Ты?       — Я буду жить. Уйду в море, чтобы и дальше топить твоих врагов и раздувать паруса. А потом через 10 лет вернусь сюда, чтобы снова спросить.       Антон сжимает кулак и с силой бросает разлетающийся в дребезги уже в кулаке стакан. Внутри все тоже будто бьется, рвется и ломается.       — Черт, черт, черт! Почему ты? Почему не другой ебаный человек.       За годы верной службы! За все, что он сделал, море лишь усмехнулось над ним, после всего, что он сделал, море лишь его обмануло!       — Потому что я не человек. Я то, что ты создал из пучины. Я твой шторм, твоя вторая голова капитана, я лишь море, окутавшее твое сердце. Ты думал, что в одиночку смог повести Голландец через семь морей? Ты, шестадцатилетний юнга?       Он слегка жмурится, и Антон видит, как Арс секунда за секундой становится прозрачным, его тело водное и просвечивающееся. Коралловые губы, галька родинок, волосы-водоросли. Антон громко вскрикивает, отшатываясь.       — Нет-нет-нет-нет, Арс, нет! Ты любишь Гомера. Ты не умеешь курить табак. Ты настоящий, Арс, Арс, Арс!       Арс вздрагивает и покрывается пятнами кожи, отворачивается, молчит. Антон снова чувсвует себя юнгой, влюбленным до беспамятства мальчишкой. Антон падает на колени рядом, трогает холодные пытающиеся его поднять пальцы, руки, плечи. Арс снова родной, слова телесный. Любимый.       — Ты где-то есть. Может не тут. Но… Ты существуешь? Верно, Арс? Я не мог тебя просто придумать. Ты не мог просто возникнуть из ничего. Ты, тысяча чертей, существуешь. Ты где-то есть!       Арс отшатывается, а Антон смотрит на него, на будто покусанный нос, на разбросанные крошки-родинки, на любовь к книгам, на… Я не мог тебя просто создать. Или мог?       — Антон, я все равно существую и буду существовать в любом случае, не так как ты привык и не так, как ты знаешь, но буду. Для меня это существование, если тебе угодно, лишь еще одно плавание. Мне не нужно твое сердце. Мне вообще не нужно сердце.       А потом они просто лежат на холодных досках, и Антон держит его за руку, а у Арса трепещут ресницы, в свете свечей, он кажется просто таким спокойным и таким умиротворенным. Но, если присмотреться, то заметно, как под глазами его залегают круги, черные как чернила каракатицы, что кожа становится желтой и нездоровой, становится сухой как сыплющийся пергамент, а дыхание свистящим и тяжелым. Антон водит пальцами по такой знакомой белесой руке. Ему горько, так горько, что сердце разрывает на 99 ран. Арс шелестит пересохшими губами.       — Дай мне книгу, Антон, пожалуйста.       Антон приподнимается, подбирает со стола тот самый фолиант. И Арс снова читает ему, и северный ветер снова приносит корабль к берегам киммериян, где поток Океана ввергается в море; совершив жертву теням, Одиссей призывает их…. В радость, увидевши берег, приходят пловцы, на обломке Судна, разбитого в море грозой Посейдона, носяся В шуме бунтующих волн, воздымаемых силою бури; Мало из мутносоленой пучины на твердую землю Их, утомленных, изъеденных острою влагой, выходит.       Арс внезапно прерывается.       — Знаешь, откуда на самом деле взялось это имя — Арс?       Антон хмурится.       — Ты говорил. Жизнь коротка, а Арс вечен.       — Я соврал, Антон, — недоуменно нахмуренное выражение на лице Антона меняется озадаченным прищуром, и Арс негромко смеется, — Арса не существовало, пока ты тогда не попал в шторм. Не существовало, пока наши истории не переплелись в одну. Я не знаю, кто такой Арс. Я не знаю и то, вечен ли Арс. Знаю только, что жизнь и правда коротка, она должна быть.       Арс целует его, так нежно, так невесомо как никогда, будто его уже нет в этой комнате.       — Ты боишься остаться одному в тёмной комнате, Антон, но по настоящему страшно лишь не видеть света впереди.       И, когда Антон чувствует, что их корабль больше не движется, что они упали в штиль, он просто слушает, как Арс ему читает, как тяжелеют свинцом веки.       — Прости, — вздыхает он, настолько тихо, что слова остались бы неуслышанными, если бы его дыхание не смешивалось с дыханием человека, которому они предназначались.       — Мне не нужны извинения.       Антон не уверен, хочет ли знать ответ, и все же не удерживается от вопроса:       — Потому, что понимаешь меня, или потому, что ими ничего не исправить?       Арс долго молчит. В конце концов его палец снова скользит по шее Антона. В этом прикосновении Антону чудится благословение.       — И то, и другое, — отвечает он. ***       Жалобно скрипит опалубка, а Антон грузно и тяжело поднимается на шканцы. Они в штиле, и на кватердеке маячит только пустой дрожащий горизонт да гнутая спина ждущего смены боцмана. В предзакатных лучах солнца нити белых седин в его некогда тёмных, пропахших порохом волосах, выглядят как разлитое по чёрному серебро. Антон кивает ему и приваливается к доскам.       — Отдыхай. Я сам постою.       — Капитан, тут это… новости есть, по поводу вашего юродивого. Выходит он значит на палубу, ночью. И как сиганет за борт! Ни с того, ни с сего. То ли упал, то ли самоубиться решил, я уж не знаю, свечу держать не стал, вы ж понимаете. Сижу себе на вахте, думаю все равно достану прыгунка и верну уже пассажира. Да только… русалочьи выродки в брюхе… уф… Капитан, клянусь, его там не было. Мы все обыскали, Капитан. Он будто растворился, понимаете?       Речь Ямы прерывается, он думает, говорить ли, но потом видит, что Антон не перебивает, и решается, выдыхает.       — Как будто море создало его из ничего, а потом просто так, почему-то, забрало обратно.       Антон молчит, смотрит в даль, где теряются границы между морем и небом. Старый боцман мнет руками корабельное дерево и вдруг всхлипывает.       — Я все думал, что обхитрил его, море это паршивое, когда согласился на вахту мертвячскую. Кукиш ему, думал, так просто меня не возьмет. Но все равно… Сколько лет я на этом корабле? Сколько еще пробуду? Ничего-то это не изменит. Возьмет оно свое в конце концов. Вы мне только честно ответьте, ничего-то от нас не останется, Капитан, да? Только вода.       Шаст закуривает и пускает клубы горячего, коптящего небо дыма. Он больше не смотрит на боцмана, лишь ощущает пришедшую с моря соль на своих щеках. Он резко поворачивается, камзол хлопает на ветру.       – Как думаешь, я ведь его еще увижу?       Яма чешет бороду, гремят под его пальцами бусины и вплетенные в нее кости.       – Ну так, А куда денется? Сдохнет по настоящему, паршивец, и сам знаешь, кому этого манерного хрена на другой берег тащить.       Он кулаком стукает Антона по плечу.       – Не бойтесь, Капитан, не уйдет от нас, сукин сын.       Антон усмехается, Боцман, конечно, не прав – он ничего не знает и не может знать. Но все же он ему почему-то благодарен. Антон прикасается к своей груди и находит там и правда тот самый компас, о котором говорил Арс. То направление, в котором ему предназначено плыть. Он наконец открывает книгу, которую все это время держал в руках. Ту, где внутри обложки, трясущимся пером выведено: «Антон, любовь моя верная, страха не ведай. Там, где весло примут за лопату. А.П.» 10 лет спустя       Ветры уносят его дыхание, возвращаясь на законное место посреди ветров в океане. Он закрывает глаза и представляет, всего на миг, на одно мгновение, что его не станет, и ветер просто вернет его как Арса, словно песок, обратно морю. Нашел меня? Ну вот, а ты боялся.       – Ты проснулся? Опять кошмары, да? – Антон, ударяясь лбом об балку, оборачивается на Арсения позади него, приподнявшегося на кровати. Он пытается выглядеть спокойным, но Антон видит его насквозь.       – Нет, все хорошо, я только воды попить, сейчас вернусь. Все в порядке, – и все и правда в порядке, он не врет. Антон и правда идет, берет стакан, наливает, смотрит как вода плещется в нем и, так и не отпивая, возвращается в их теплую постель.       — Скажи мне, что ты никуда не исчезнешь, — просит он, и Арсению не нужно ничего говорить, чтобы он понял ответ. Он целует его губы, как уцелевшие после крушения целуют берег, как он сам мог бы поцеловать этот берег.       – Спокойных снов, – бормочет Арсений сквозь сон и целует его в ответ. На мгновение Антону кажется, он слышит, как шторм замирает, будто мерой покоя, данной этим простым жестом, он и вправду смог бы вызывать и разгонять бури по своей воле. Снаружи ветер свистит, дождь стучит крохотными кинжалами, и всё же в постели тихо. Слишком тихо. Антон едва ли может уснуть. Одна его часть хочет взбеситься, потому что он ведь не младенец, которого нужно качать, чтобы заснул; но другая часть наконец спокойна. Он еще раз целует лежащего рядом мужчину и закрывает глаза. Чувствует, как Арсений тихо ворочается рядом, поворачивается лицо к лицу, как стирает соль с их ладоней, вытирает щеки.       — И все-таки ты не убил меня. Почему? — с печальным любопытством спрашивает Арс, наклоняясь ближе, пока Антон не перестает видеть что-либо, кроме жгучего голубого его глаз.       В этот момент он всегда просыпается, чтобы на вопрос не пришлось отвечать. Он знает, когда весло принимают за лопату, это лишь значит, что море здесь больше не должно потревожить никого.