Легегда о детях Ра

Девушка провела Эхнатона, Паатонемхеба, Тиая и Эйе по прохладному и тихому общему коридору к комнате возницы. Она осталась в коридоре, а глазам фараона и остальных, едва они вошли в комнату, предстало печальное и жуткое зрелище. Паатонемхеб едва не потерял рассудок от шока, ведь ещё год назад он иногда заходил к Иурудефу, чтобы поболтать с ним за чашей сладкого вина. Он помнил возницу подающим большие надежды остроумным, миловидным юношей, который любил жизнь, а его скромное жилище — аккуратно прибранным и очень уютным, однако сейчас комната была больше похожа на хлев. Неприятный гнилостный запах, который буквально пропитал воздух, усиливал это впечатление. Почти всё покрывал толстый слой пыли и паутины. Пол казался почти чистым, но присмотревшись, можно было заметить, что по углам валялись объедки, какая-то старая одежда и черепки от посуды. Практически вся штукатурка на стенах потрескалась и облупилась, но кое-где можно было разглядеть бранные надписи в адрес Эхнатона и его семьи. Некогда изящная кровать, сундуки, кресло, письменный стол и шкафчик пришли в негодность и покрылись плесенью. Безжизненное тело возницы висело, привязанное к толстой балке, пересекавшей потолок комнаты ровно посередине. Его кожа посинела, а на лице застыла невообразимая гримаса: казалось, он улыбался и словно дразнил всех вывалившимся языком. Паатонемхебу также бросилось в глаза, насколько худым и измождённым стал Иурудеф с момента их последней встречи. «Ужасно, что он опустился до такого…» — с тяжким вздохом подумал Паатонемхеб. — «Да, меня немного насторожило, что Иурудеф начал сторониться меня и перестал приглашать к себе. Но тогда я даже не спросил, что его гложет, ведь невозможно было и представить себе, что с ним начало твориться нечто настолько кошмарное!.. Ох, каким же я был идиотом!» — Теперь мы никогда не узнаем правду о той змее… — мрачно проговорил фараон, прервав горестные размышления своего приближённого. — Паатонемхеб, Тиай, снимите тело, и отнесите его к господину Небкету. Эйе пусть ждёт меня в приёмной, и готовится к непростому разговору. А я сейчас пойду, сам созову слуг, для того чтобы они всё убрали и сожгли мебель. Не хватало ещё, чтобы из-за мусора сюда набежали полчища крыс из города, а эта плесень стала распространяться ещё больше. Эхнатон вышел созывать слуг. Эйе, сжав кулаки, удалился в приёмную, а Паатонемхеб и Тиай приступили к своей печальной миссии. Они нашли в комнате несколько чистых простыней, и на одну из них решили положить труп возницы. После этого Тиай попросил Паатонемхеба принести что-нибудь, на что можно было бы встать, так как несчастный Иурудеф висел слишком высоко, и нельзя было дотянуться до верёвки. Ученик скульптора кивнул, и пододвинул один из сундуков, на который Тиай тут же поднялся. Неожиданно Паатонемхеба осенило. Раз под ногами возницы было пусто, то как он мог залезть настолько высоко, чтобы удавиться? Неужели это не самоубийство?.. Оклик Тиая, просившего не мешкать и придержать тело, прервал размышления, и эта догадка быстро улетучилась. Через миг верёвка была перерезана, и Паатонемхеб подхватил труп возницы. Ощутив под своими руками выпирающие рёбра и заострившиеся суставы, ученик скульптора не смог сдержать слёз и снова начал осыпать себя укорами, однако ему пришлось быстро опомниться, так как Тиай уже слез с сундука. Оба мужчины бережно уложили тело возницы на заранее расстеленную простыню и, накрыв его вторым чистым куском ткани, унесли из комнаты. Эхнатон, уже некоторое время стоявший молча возле входа в корпус для слуг, немного посторонился, чтобы пропустить Тиая и Паатонемхеба с их скорбной ношей. Перед мысленным взором фараона вновь и вновь, словно какое-то наваждение, всплывали остатки бранных надписей в его адрес на стене комнаты возницы. Как и Паатонемхебу, ему не верилось, что тот самый Иурудеф, который когда-то блистал на публичных церемониях, правя царской колесницей, и которому даже прочили должность главного царского конюшего, мог настолько возненавидеть его семью, что осмелился подбросить маленьким царевнам ядовитую тварь. Тряхнув головой, Эхнатон собрался с мыслями, и направился в один из внутренних двориков, где в тот момент отдыхали свободные от дел слуги, которые могли бы без лишнего шума хорошенько убрать комнату возницы и сжечь мебель. Небкет в это время был в покоях Меритатон. Он успел обследовать укусившую Анхе змею, и теперь докладывал старшей царевне о результатах осмотра. — Госпожа, похоже, что в течение некоторого времени эта змея не ела. Также она израсходовала много яда, поэтому вашу сестру действительно спасло чудо и расторопность Ти. — Не ела, говорите… Это странно. Насколько я слышала, чумные врачи ещё не до конца истребили крыс в Ахетатоне. Кошек, которых хати-а из Уасет отправил в помощь врачам, тоже пока не привезли. Так что если бы змея пробралась сюда через город, то наверняка полакомилась бы крысой и была бы сыта. — Возможно так… — протянул лекарь. — Но, если честно, госпожа, ваши подозрения насчёт того, что эту змею кто-то подкинул, кажутся мне не беспочвенными… Небкет хотел сказать что-то ещё, однако в покои постучали. Служанка приоткрыла дверь, и через миг послышались приглушённые, но взволнованные голоса, показавшиеся царевне знакомыми. — Мив-Шер, я же сказала, что не следует никого пускать, пока у меня господин лекарь. — чуть надулась Меритатон. — Это Паатонемхеб и Тиай. — отозвалась прислуга. — Они просят Небкета пройти с ними по какому-то делу. — Впусти их. — сказала царевна, предчувствуя что-то неладное. — Госпожа, простите нас за столь неожиданный визит. — войдя, ученик скульптора, поклонился Меритатон и заговорил первым. — Небкет должен немедленно идти в свою комнату. Это распоряжение повелителя. — Но что же произошло? — спросил лекарь. — Не знаю, стоит ли говорить об этом госпоже… — Паатонемхеб закусил губу. — Рассказывай! — Меритатон сделала неопределённый жест рукой. — Раз уж вы настаиваете, госпожа, то, так и быть, расскажу. Началось всё с того, что повелитель вызвал к себе в приёмную господина Эйе. Тот стал уверять, что змею в покои Её Высочества Ташерит подкинул его подчинённый, возница Иурудеф, и он, якобы, сам был свидетелем этому. Повелитель захотел лично допросить Иурудефа, и, взяв с собой Эйе, а также нас с Тиаем в качестве свидетелей, пошёл в корпус для слуг. У входа нас встретила плачущая служанка, и сказала, что возницу нашли мёртвым. Эта девушка провела нас в комнату Иурудефа, и всё, что она говорила, оказалось правдой, госпожа: его тело висело на потолочной балке. Мы с Тиаем отнесли его в комнату господина Небкета, так как повелитель распорядился осмотреть его. — Ужас какой… — вздрогнула Меритатон, и всплеснула руками. — Как Иурудеф мог поступить настолько мерзко? Подкинуть сестрицам змею, а потом покончить с собой, чтобы избежать ответственности за своё злодеяние… А ведь отец благоволил ему! У нас даже были планы сделать Иурудефа главным царским конюшим вместо этого подлеца Эйе! Тиай пожал плечами и ответил, что комната Иурудефа была в удручающем состоянии, а на стенах были бранные надписи в адрес Эхнатона и его семьи. Никто и никогда ещё не видел фраз настолько резких и грубых! Госпожа Меритатон правильно отметила, что у Иурудефа не было причин жаловаться на повелителя. Поэтому-то у него, Тиая, есть все основания считать, что кто-то сбил возницу с пути истинного, и что это прозевали. — Как всё запутанно, Тиай… — вздохнула Меритатон. — Я вдруг тоже подумала, что некто настроил Иурудефа против нашей семьи. Если у тебя появятся какие-то догадки насчёт того, кто это может быть, расскажи мне. А Небкет может идти к себе. Пусть осмотрит тело, и доложит мне. Трое мужчин вышли. Меритатон приложила руку ко лбу, и в изнеможении опустилась в своё кресло. Эйе, в это время находившийся в пустой царской приёмной, ожидал Эхнатона, и уже начинал проявлять признаки нетерпения. Он знал, что не может выйти отсюда, и что снаружи его стережёт Ипу, сжимал кулаки, кусал губы, и недоумевал, что за серьёзный разговор предстоит ему? Неужели Эхнатон всё-таки решил предъявить ему какие-то обвинения, но не хотел делать это в присутствии Паатонемхеба и Тиая? Даже мысли об этом Эйе стерпеть не смог. Кулаки конюшего сжались ещё сильнее: так, что побелели костяшки пальцев. Через миг он обернулся к изысканной и яркой стенной росписи, изображавшей царскую семью, и, крепко выругавшись, плюнул прямо на профиль фараона. Прошло ещё около получаса, прежде чем Эхнатон вошёл, наконец, в приёмную. Конюший тут же постарался расслабиться, а также придать своему лицу подобающее случаю выражение — сосредоточенное и немного грустное — и отвесил повелителю учтивый поклон. — В комнате Иурудефа я говорил, чтобы ты готовился к серьёзной беседе. — сказал фараон, присаживаясь в кресло. — Итак Эйе, чем ты объяснишь то, в каком состоянии находился твой подчинённый?! Почему ты сразу не доложил мне об этом?! — Но… но повелитель, я даже и не знал, что он, возможно, нездоров или недоедает… — Ах, не знал?! — резко оборвал его фараон. — Это твоя прямая обязанность — следить за подчинёнными, и знать, что происходит с ними! Иурудеф ведь приходил на конюшню, так почему же ты ничем не интересовался и не задал ему ни одного вопроса? — Повелитель, клянусь вам, я не замечал никаких странностей до тех пор, пока он не подкинул змею! — Эйе упал на колени перед Эхнатоном. — Где были твои глаза?! — фараон закусил губу. — Мой возница возненавидел меня и мою семью! Мало того, всего за несколько месяцев, пока я его не видел, от него остались лишь кожа да кости! Даже этого ты не смог заметить! — Он казался мне таким же, как всегда, повелитель! — конюший решил солгать. На самом деле от его глаз не ускользнуло, что возница стал выглядеть нездоровым и словно бы лишился собственной воли и желания жить, но до некоторых пор это его не интересовало. — Гнусный лжец! — фараон сжал кулаки. — Уже неважно, подбросил ли Иурудеф эту змею сам, или же знал истинного виновника преступления, ведь эту тайну он унёс собой в могилу. Поэтому ты опять смог сохранить свою жалкую шкуру и должность главного конюшего! Я позабочусь о том, чтобы твоя жена и Мутнеджмет ничего не узнали. Однако, если ты что-то скрыл от меня, рано или поздно это будет известно, ведь у этих стен есть глаза и уши! Эйе молча склонился и вышел из приёмной. Как только он оказался недосягаем для пытливого взгляда Ипу, его лицо исказилось в жутковатой гримасе, полной животного отвращения и презрения. А потом презрение сменилось высокомерной ухмылкой. Пускай стены дворца всё видят и слышат, но если что-то опять пойдёт не так, старый прохвост Эйе обязательно выкрутится.