отпетые

      Полумрак выжигал глазницы, залезая в самую их глубину. Режущая тьма покоилась в них, принимая больше мрака и лишь наслаивая черноту.       «Покайся, сын мой».       Хакон чуть не вздрогнул, когда о стены гулко ударился мужской бас. Но на самом деле этого не было. Он мотнул головой, правда отделаться от наплыва воспоминаний уже не получится.       Вода стекает с его черных волос, когда Преподобный льет ее на голову. Хакон был совсем маленький, но это четким пятном закрепилось в памяти. Возможно, это ложное воспоминание, придуманное мозгом, но, честно говоря, все равно.       Бабушка была строгой и набожной, поэтому с детства учила Хакона молитвам и разным таинствам, говорила, что он все это должен понимать. Но понимал ли Хакон?       Перед первым причастием было страшно. А перед первой исповедью накануне он холодел от ужаса. Но Хакон не просто боялся исповедаться впервые. Он, восьмилетний, боялся, потому что не знал, что ему сказать, в чем ему вообще покаяться. И оглядываясь на это сейчас, Хакон мог лишь горько усмехнуться. Ребенком он не нуждался в исповеди, а сейчас всех грехов в нее не вместить. Упасть бы на колени и разбить лоб, но уже поздно. Как говорила бабушка, грех съест его изнутри. И он правда дожирал остатки чего-то светлого в душе, сверкая воспаленными глазами.       Хакон был в ступоре, когда его оставили наедине с гробом. Он так и не смог подойти ближе и попрощаться со своей бабушкой. Он вслушивался в тихую музыку и стук собственного сердца, молча вглядываясь в лицо покойницы.       Когда за ним пришли, потому что отведенное время вышло, он лишь одними губами вывел «прости» в воздух и пошел к двери, в последний раз взглянув на бабушку. И ему показалось, что на ее бледном лице застыло разочарование. И Хакон еще долго видел это выражение, вглядываясь в собственное отражение в зеркале. Куда бы он ни пошел — он чувствовал, как за ним следил колючий взгляд таких же как у него глаз.       Первая жена пыталась затащить Хакона в церковь, снова приобщить к обрядам, шутила, что пора спасать его душу, но мужчину оттуда как бесноватого под руки что-то вело: он в детстве не понимал, для чего все это, так и подавно, повзрослев, понимания в себе не отыскал. Свою дорогу с верой у него переплести никак не получалось, они все время расходились, иногда пересекаясь, но никогда не идя вместе продолжительное время. В разные периоды жизни он пытался сам пройти этот путь, но всегда будто останавливался на паперти и медленно начинал брести обратно, стыдливо склонив голову. Сначала ему казалось, что все это незачем, а потом, что слишком поздно. Другим человеком ему не стать. Но он все равно много думал об этом.       Ложась спать, Хакон отчего-то представлял свои похороны. Кто их подготовит, кто наденет на него костюм? И будет ли вообще человек, который захочет это сделать? Кто придет проститься, шепча что-то, чтобы не потревожить его избитую душу? Заиграет ли беспристрастный орган и запоет ли унывно хор? Но все вопросы рассыпались в руках, когда наставало время задать самый важный из них — станут ли его отпевать?

Или он уже давно отпетый мерзавец?

      Когда случились события Харрана, думать об этом Хакон перестал. Мысли стали занимать совсем другие вещи, даже намного более печальные своей циничностью. Повезет, если придется встретить смерть, не будучи растерзанным выжившими людьми или их хрипящими тенями, прячущимися от солнечного света.       Дальше — больше. Хакон пытался оттолкнуть всех, кто мог напомнить ему об остатках чего-то хорошего в нем. Мужчина спрятался за безразличием, жаждой наживы и смешливостью, превратившись в безбожного паяца для самого себя. Но его безжалостно настигали бесконечные вопросы: неужели нельзя было иначе? Мог ли он спасти их? Он сам убеждал себя, что любой выбор заведомо ложный. Он хотел спасти больше человек, напрасно не подвергая их опасности и идя на самоубийство, а взамен получил на весь остаток жизни звание предателя и свое имя в списке некогда дорогого человека.       Эйден с верой знаком не был. Он не был обременен и знанием обрядов, и уколом вины каждый раз, когда намеренно не молился перед сном. Он знал разве что веру в самого себя. Парень не ждал наказания и милости от кого-то сверху. Его карателем и его благодетелем был он сам. И Хакон замер, когда четко разглядел это в нем. Что-то жгучее, сродни обиде и зависти, закипело в сердце. Хакон думал, что, может быть, вот эта форма веры ему бы подошла. Это то, что нужно было ему всю жизнь. Не сверхъестественное его могло спасти, а человек. Он сам или кто-то другой. Возможно, даже мальчишка с глазами цвета океана.       Но Хакон лукавил. Он шанс себе не дал, отпустив руку, готовую вытянуть его из ямы, осознав, что светом для самого себя ему никогда не стать. Он всегда ведомый, всегда лишь приспешник. А когда он разглядел божественное в лице Эйдена, то душа его окончательно утонула в черной плесени. Бога в человеке он встретить был не готов.       Он ждал в полутьме и сырости под раздражающие своей периодичностью капающие звуки и глухие удары об пол кусков штукатурки. Он прятался в тени как вор. И украсть ему было суждено выбор и удивленное «Хакон?» на выдохе.       По ушам били попытки Эйдена поговорить и будто бы вразумить. «Малыш, слишком поздно, прекрати пытаться, пожалуйста».       Сердце Хакона ревело кровавыми слезами: «Что ты делаешь? Остановись, жалкий ублюдок!»       «Не останавливайся, тряпка!» — перекрикивал разум.       Удивительная картина, достойная целой фрески, — трус, пытающийся храбриться неуместными шутками. «Я подаю на развод». Для чего это? Подстегнуть Эйдена, ущипнуть его побольнее, напомнить о том, что они так быстро сблизились? Как Хакон украл его поцелуй, а потом его всего? Истинный вор. Как поведал свою мечту и как обещал, что места на двоих в ней точно хватит? Голубые глаза сверкали влагой обиды и боли. Для чего ты это делаешь, мерзавец? Чтобы в горло шута было легче вогнать нож?..       Хакон обещал самому себе отталкивать тех, кто заставит его посмотреть на то, в кого он превратился. И захочет помочь. Эйден никогда открыто этого не говорил и не показывал, но мужчина чувствовал это просто на уровне присутствия пилигрима в его жизни. Не зная, что делать, он тянул и тянул, пока все не зашло настолько далеко. Хакон чувствовал себя обманщиком, который просто падет в пыли грязной церкви. И, наверное, это единственное благо, на которое он способен.       Кровь на руках.

Кровь на его руках. Кровь. Кровь. Кровь.

      Лоан… Эйден говорил ей что-то, извинялся, будто дело только в ней. Будто Эйдена это вообще не коснулось. Будто это у него был список с именами. И будто это не он убил Хакона.       Он предупреждал держаться подальше. Он просил не подходить, практически умоляя. Он кричал, что не будет просто стоять и даст сдачи. Он будет драться. И Хакон, точно не слыша, первый поднял оружие, казалось, даже не раздумывая.       Он был весь в крови, но продолжал выкрикивать горящим злостью голосом, что прикончит Эйдена. «Почему ты не сдался? Ты говорил, что твою мечту можно натянуть на нас двоих как старое, но теплое одеяло. Врал, выходит».       Эйдену хотелось волосы на себе рвать. Он не знал, что люди обращаются к молитве, когда хотят попросить что-то. Но Эйден был готов молить вернуть время назад. Как ему теперь с этим жить?       Известно, что пилигримов клеймят «преступниками». Эйден не обращал на это внимание, так как причислить себя к таковым не мог. Но застывшая, стягивающая кожу кровь на его руках вопила, что он отпетый преступник.