Ночное дежурство

— Если ты устала — можешь пойти вздремнуть, я сам подежурю. Они сворачивают в одно из ответвлений бесконечных коридоров замка, и Микаса смотрит в окно: ночь сегодня безлунная, по-осеннему дождливая. Жан идет рядом и дышит странно: то глубоко вдыхает, то судорожно выдыхает, будто на горле у него сжимаются невидимые пальцы — не часто им приходится дежурить вместе и находиться рядом так долго. Но Микасе комфортно. Обычно она игнорирует его излишнюю заботу и внимательность, а сейчас греется, как от пламени костра - зима близко, в форме холодно, и даже крылья Разведкорпуса обледенеют и разобьются без тепла. — Я в порядке. Может, ты сам хочешь отдохнуть? Он мотает головой, оттягивает воротничок рубашки, обрамляющий шею, и на грани слышимости произносит: — Что ты, Микаса. Я бы с тобой хотел побыть. На секунду их плечи соприкасаются, и она чувствует, как Жан вздрагивает: даже в приглушенном мутном свете, испускаемом свечами, видно, как по его скуле расползается румянец. — Ты всегда так странно ведешь себя рядом со мной, — включает дурочку она. Ее почти забавит смущение, мощными волнами исходящее от Жана. — Думаю, ты понимаешь, почему. — Может, не понимаю. Ты никогда не говорил мне ничего конкретного, Жан. Микасе почему-то становится жарко от своих слов. — Ну, я помню, как по началу восхищался твоим красивым лицом, кожей, волосами, — он неловко почесывает затылок, — но потом все изменилось. Подростковая заинтересованность переросла во что-то большее. Любовь, наверное… Она хмыкает, прячет руки в карманах брюк и отводит взгляд. Ответить ей нечего — похожего опыта у нее не было. Брата она хотела защитить, укутать собой от всех опасностей мира, но чтобы любить… Подобного Микаса не испытывала, хотя и не знала толком, каково это — влюбиться. — Жан, — она останавливается, вглядываясь в его лицо, обведенное тенью, под скулами и небритым подбородком, — как ты понял, что по-настоящему влюблен в меня? Микаса смотрит на него снизу вверх и чувствует себя уменьшившейся в несколько раз: он выше нее, даже выше, чем Эрен, широк в плечах и хорошо сложен. Тонкая ткань рубашки плотно облегает плечи и грудь, слегка приглушая линии внушительных мускулов. А еще, Жан как-то по-особенному нежен к ней до приятной щекотки за ребрами, и сейчас опять смотрит с такой тоской, таким смятением, что ей почему-то хочется притронуться к нему, забрать эту щемящую печаль себе. Жан оказывается быстрее: длинные пальцы приподнимают ее голову за подбородок, в лисьем прищуре блестят золотисто-карие глаза, необработанное золото в остатках породы. — Когда каждый день стал приносить мне боль, Микаса, - полушепотом говорит он. Микаса чувствует, как волоски на задней части шеи встают дыбом, — больно было от того, что ты даже не смотришь в мою сторону, что я не могу коснуться тебя, подарить свою ласку. Кончики пальцев несмело обводят челюсть, спускаются к шее, задерживаются на участке, где ускоряет свой ритм пульсирующая жилка. Свечное пламя дрожит, тени судорожно колышутся — по полу тянет свежей прохладой, оцарапавшей щиколотки за подвернутыми брюками. Но эта ненавязчивая свежесть не остужает пыла Микасы, наоборот, с каждой секундой ей кажется, будто кожа накаляется до немыслимых температур. Тронь - обожжешься. Мгновение она не дышит, придавленная взглядом, полным вселенского обожания, чувствует, как раскалённая дрожь ползет от сердца к низу живота. Она привстает на цыпочки и приближается к лицу Жана так, что его теплое дыхание опаляет щеки. Золотистые ресницы дрожат, на дне расширившихся до предела зрачков Микаса замечает слабую искру удивления. Ее взгляд заинтересованно скользит ниже, по едва проступающим линиям скул, золотистой щетине, обрамляющей острую челюсть и, наконец, задерживается на губах. Кончик его языка влажно мелькает в уголке рта, и она, подчиняясь неясному внутреннему порыву ощутить вкус его кожи, закрывает глаза и забивается губами в этот уголок из плоти. Шум крови оглушает, щекочущие капли пота сползают за ворот рубашки. Губы его оказываются трепетными, жадными, но удивительно мягкими: Микаса неловко вторит его движениям, совсем опьяненная первой близостью, и с наслаждением погружает руку в мягкие волосы. Она проводит языком по нижней губе неумело, осторожно. Мощная рука обхватывает ее чуть ниже талии: Жан тянет ее на себя, прижимаясь так, что носки ботинок отрываются от пола. Хватает за волосы, гладит по затылку и со слабым стоном подталкивает ее голову ближе, к своему лицу, хотя казалось — они настолько близко, что Микасе дышать нечем. У нее дрожат колени от осознания того, что все происходящее необратимо, на грани запретности — чудится, будто вот-вот из-за угла выйдут другие дежурные, или чего хуже, капитан Леви. Но Жан так самозабвенно вжимается в нее, что уже плевать на все и всех. — Я хочу сделать для тебя кое-что. Позволишь? — горячечно шепчет он, прерывая упоительный мокрый поцелуй. В его глазах столько трогательной преданности, столько страсти и любви, что Микаса кивает и уже мало соображает, когда Жан ступает ближе, не отводя затянувшегося поволокой взгляда. Ей почему-то хочется сдаться под его напором, этой опьяняющей пылкостью, почувствовать, какого это, когда тебя действительно… любят. Он почти невесомо касается участка кожи за задравшейся рубашкой и вытягивает края ткани из-за пояса брюк, затем осторожно расстегивает пряжку ремня и молнию. Мир резко сужается до ловких манипуляций Жана у ее живота, до незнакомого предвкушения и азарта, ударивших в голову не хуже вина. Одной рукой он тянется к расстегнутым брюкам, оттягивает резинку нижнего белья и вскользь проходится по мокрым складкам между ее бедер. Микаса пятится и врезается спиной в холодную каменную стену, хватаясь за его плечи. Губы замирают в беззвучном стоне: от прикосновения теплых пальцев становится так сладко, что гудящий поток мыслей утихает, а в солнечном сплетении упоительно саднит. Воздух со свистом врывается сквозь крепко сжатые зубы, пальцы комкают хлопковую ткань, почти болят от напряжения: она чувствует, как перекатываются и каменеют мышцы на предплечьях Жана, и от ощущения этой силы становится невыносимо душно, возбуждение почти болезненным спазмом скручивает низ живота. Богиня, спрятаться бы в нем всем, быть слабой, быть в безопасности, чувствовать вкус его кожи…Он придвигается вплотную, пальцы тонут в ее желании к нему. Свободной рукой Жан обхватывает ее шею и в долгом, нежном поцелуе задерживает губы на лбу. Микаса вся трясется, ей до одури хорошо от его запаха, свежего, насыщенного запаха мыла, что им выдают каждую неделю, по-особенному раскрывшегося на его коже. Жан что-то неразборчиво шепчет, губы мажут по виску, пылающей скуле, становится до мурашек приятно чувствовать его рядом. Она делает небольшой шаг в сторону, и подошва ботинка скользит по брусчатому полу. Бедра раскрываются, Микаса ниже пояса - цветок из плоти. Она притирается к скольким костяшкам и держит за сомкнутыми губами долгий, громкий стон. Жан тоже дрожит, дышит загнанно, тяжело, а затем прислоняется к ее лбу своим и тихо, головокружительно нежно стонет, толкаясь в раскалённую влажность двумя пальцами. Микаса замирает, чувствуя распирающее трение внутри, смотрит на него осоловелыми глазами: по всему телу распространяется незнакомая, гулкая пульсация, скапливаясь внизу живота, между раздвинутых ног, картинка перед глазами вдруг стремительно смазывается в оранжево-желтое пятно. Терпеть такое становится почти нереально. — Еще чуть-чуть, — он льнет к ней, выдыхает в волосы и тут же накрывает губами особо чувствительное место у основания шеи. Волоски липнут к влажным щекам, Микаса хватает ртом воздух, чувствует, как жажда царапает горло: слюна горьким комом скатывается на языке, и она с трудом сглатывает его, угадывая под напряженными ладонями изломы каменных плеч Жана. Его пальцы с силой надавливают на мокрую плоть и погружаются внутрь, снова и снова, пока у нее из груди не рвется жалобный стон, пока не подкашиваются вдруг переставшие слушаться ноги, пока под плотно сомкнутыми веками не вспыхивает иллюзорное пламя, расплескиваясь по телу долгожданным удовлетворением. В ушах повисает тонкий, оглушительный писк. Жан нехотя убирает руку, выдыхает их с Микасой воздух на двоих и через усилие отступая назад. Теперь Микасе еще сильнее хочется спрятаться в его объятиях, уткнуться лицом в широкую грудь и позволить внутреннему шторму улечься штилем за ребрами. Микаса трясет головой и подавлет этот порыв — слишком много Жан заставляет ее чувствовать. Оглушенная остаточным удовольствием, она прижимается лопатками к стене и чувствует спасительную прохладу камня. Влажное белье перекрутилось, и теперь врезается в приятно онемевшую кожу, посылая по телу импульсы дискомфорта. Микаса, гасит смущение, скользит рукой за пояс брюк, кое-как расправляет ткань, попутно застегивает молнию и со второго раза попадает металлическим язычком пряжки в узкую прорезь ремня. С глаз все никак не спадает наваждение, ресницы слипаются, стоит ей прикрыть веки, между бровей отчетливо пульсирует жилка, и эта размеренная пульсация эхом отдается в совершенно пустую голову. Микаса почти не верит в то, что произошло, и переводит взгляд на Жана. Она удивленно выдыхает: он подносит пальцы к лицу и, не отрывая ответного голодного взгляда, слизывает влагу, посылая волны возбуждения вниз живота. У нее перехватывает дыхание. Опять. — Как бы я хотел сделать для тебя больше, — охрипшим голосом добавляет он. Повисает звенящая тишина, дождь, как оказывается, тоже прекратился. Тени ползут по стенам, растягиваются в длинные, бесформенные кляксы — единственные свидетели их страсти. Микаса выпрямляется, одергивает рубашку и убирает с щек липкие волосы. Вожделение все еще давит на затылок, а вместе с ним и непонятное, распирающее чувство поселяется в груди: хочется то ли заплакать, то ли сбежать, то ли попросить его прикоснуться к ней вновь. Словно чувствуя внутреннюю борьбу Микасы, Жан обхватывает ее плечи своими ладонями и притягивает к себе — в его объятиях тепло и спокойно. Сладко.