Хвостатые обстоятельства

      Тонкий намек Лили — едва заметный кивок в сторону затемненного служебного коридора — стал спасительной нитью в хаосе. Пока Рокси стальным взглядом и грозным рыком усмиряла толпу, а Ани среди рушащейся мебели лишь зловеще улыбалась, Дэш с грубой решимостью пьяной фурии впилась когтями в запястье Александра и рванула к выходу. За ней устремились Джуди, Каин и Ник, на ходу кивнув подоспевшим сослуживцам.       Черный выход захлопнулся, отсекая грохот полицейских команд и выбросив необычную компанию в объятия вечернего Зверополиса.       Едва вдохнув холодный воздух, Дэш, не сбавляя темпа, резко свернула в узкий переулок. Каин, Ник и Джуди, не успев среагировать, отстали, растворившись в зверином потоке.       — Санек, нееееет! — крикнул Ник, но его голос утонул в городском гуле.       — Дэш! — отозвалась Джуди, однако было поздно — огненная лиса и человек уже скрылись в паутине переулков.       Холодный, резкий воздух, пропитанный ароматами цветущих кленов и уличной еды, ударил по носу Саши, как освежающая пощечина после удушливого дыма клуба. Его рука, зажатая в сильной лапе Дэш, была единственной нитью, связывающей с реальностью в этом закружившемся мире.       Вечерний Зверополис несся навстречу. Неоновые потоки — изумрудные волны «Зубастой Пасты», пурпурные когти «Хвоста и Когтей», синие щупальца банков — хлестали по глазам, отражаясь в мириадах окон. Аппетитные запахи жареных грибов тут же перебивались едким смрадом выхлопов.       Прохожие, особенно внимательные звери, шарахались, морщили носы — Саша для них был чумой в их упорядоченном мире. Даже в этом водовороте человек оставался чужаком, вызывающим инстинктивный рык отторжения.       Над городским мельтешением капризно дирижировал усилившийся ветер. Он взвихривал опавшие листья, вытягивая из проводов протяжную ноту, хлестал по шерсти прохожих, гнал по тротуарам бумажки и нес с окраин тяжелое, влажное обещание дождя.       — Шевели костями! — прорезал вечер пронзительный хрип Дэш, грубый от выпивки и напряжения. — Гоп! Гоп! Кабанчиком!       Ее огненная шерсть, вздыбленная дракой и стихией, пылала под неоном, а глаза сквозь хмельную муть сверкали диким огнем.       Она не просто расталкивала зевак — она проламывала брешь, ловко ныряя между зверями или отбрасывая их локтями. За ней оставалась полоса хаоса: спотыкающиеся фигуры, возмущенные крики, тонущие в вое автомобильных гудков и ее хриплом дыхании. Ветер, ее союзник, выл громче, подхватывал сор, кружил их вокруг Дэш, заставляя пламя меха плясать яростнее. Он нес тяжелый запах грядущего ливня — запах перемен и очищения, резко контрастирующий с городской пылью и перегаром, поднятыми ее безумным спринтом.       Фурия рывками тянула Сашу, как вырванный с боем трофей, игнорируя его спотыкающуюся походку и лицо, белое, как мел, под ссадинами и кровью на виске.       Саша чувствовал себя тряпичной куклой в железной хватке рыжего урагана. Но поверх изматывающей тяжести растекалось странное, легкое веселье, острое, истеричное, как смех на краю пропасти. Абсурд происходящего обрушился на него волной.       — Народ, в сторону! Она ебанутая!       Уголки его рта предательски дернулись вверх. Это была не радость, а защитная реакция перегруженного мозга. Одновременно с этим, он захлебывался, цепляясь за Дэш, как утопающий. Ноги были ватными, голова гудела. Город плыл: краски расплывались, силуэты двоились. Лишь стальная хватка Дэш удерживала его от падения.       Саша ощущал ледяные пальцы ветра на потном лбу, каждый толчок прохожего был для него — как нож под ребро. И все же сквозь оцепенение пробивалось странное чувство: они с Дэш были одни посреди океана огней. Ник, Джуди, Каин исчезли. Только он, эта бешеная хищница, и огромный, равнодушно-враждебный Зверополис.       — Пришпорь лошадей! Куда мы летим?! За нами не гонятся! — выдохнул он, когда Дэш резко рванула в темную пасть переулка, откуда пахло сыростью и мусором. — Меня сейчас вывернет!       — Куда поведу, там и будем! — резко бросила огневка, обернувшись. Ее глаза, узкие щелочки во тьме, сверкнули озорно и безрассудно, алкоголь плясал в них безумным огоньком. — Вперед и с песней!       Еще сильнее дернув его за руку, она втянула в пучину неизвестности под свой хриплый смех. Ветер в переулке взвыл громче, неся первые тяжелые капли ливня, а Зверополис продолжал свой хоровод.       Рывком свернув за угол, Дэш потянула Сашу не вдоль улицы, а через низкую, покосившуюся ограду — прямо на пустырь с забытой детской площадкой. Когда-то звонкий островок, теперь она была бледным призраком — мертвым царством запустения.       Островки вытоптанного песка тускло серебрились в скупом свете фонарей. Горки и качели застыли в немом оцепенении, их силуэты под низким небом казались жутковатыми скелетами. Ржавые каркасы и облупившиеся скаты были немым укором забвению.       Со всех сторон площадку теснили высокие дома. Их яркие, многочисленные окна смотрели на эту забытую сцену с безразличием, лишь подчеркивая ее ненужность и отрезанность от живого города.       Тишину, густую, как болотная тина, нарушал лишь вой ветра в пустых трубах горок и далекий, приглушенный рокот мегаполиса.       Дэш, сдавленно крякнув, рухнула на холодную древесину скамейки, спрятавшейся под облезлым пластиковым грибком — жалким укрытием в царстве тени и умерших воспоминаний.       Дыхание хищницы было тяжелым, прерывистым и свистящим — больше следствие схватки, нежели бега.       В тусклом свете Саша разглядел ссадины на ее морде, темную дорожку свежей крови у края полуоткрытой пасти, алость, сочившуюся из ноздрей, и осколки стекла — крошечные, острые искорки, мерцавшие в рыжей шерсти на щеке и предплечьях, немые свидетельства жестокости стычки.       Рассеянно проводя тыльной стороной лапы по носу, она лишь смазала кровь и задела осколки, позволяя Саше как следует разглядеть разбитые в кровавое месиво костяшки. Ее черная футболка была слегка порвана на груди, обнажая короткий, рыжеватый подшерсток и темнеющее пятно синяка или ссадины.       Дэш сидела, слегка сгорбившись, опираясь локтями на колени. Впервые за вечер ее взгляд, устремленный на Сашу, был лишен привычной дерзости, пьяного задора или агрессии. Он был усталым, тяжелым, как свинец, но удивительно спокойным. Она просто смотрела на его бледное лицо, на трясущиеся руки, на его чужой вид и, не говоря ни слова, шлепнула ладонью по холодному, отполированному временем дереву скамьи рядом с собой — немое, но прямолинейное приглашение.       Саша колебался всего долю секунды — каждая клетка тела молила рухнуть. И едва мысль о возможности сесть мелькнула в скованном усталостью сознании, тело уже откликнулось: он шагнул вперед, почти рухнув на скамью рядом с Дэш.       Дерево леденило кожу сквозь тонкую ткань джинсов, но Саша почти не чувствовал холода — лишь всепоглощающую усталость и тупую боль, разлитую по всему существу.       Они сидели плечом к плечу под грибком, слушая вой ветра в пустых горках и первые, тяжелые капли дождя, застучавшие по пластиковой крыше укрытия, словно барабанная дробь по крышке гроба, в котором похоронили этот безумный вечер.       Дэш снова провела лапой по носу, смахивая кровь, и криво ухмыльнулась, глядя куда-то в темноту между застывшими качелями.       Тишина под пластиковым грибком казалась почти физической, обволакивающей. Она висела плотной завесой, прорезаемой не словами, а лишь дыханием двух существ. Частое и поверхностное — у Дэш, с хрипотцой, будто в груди битое стекло. Эти обрывки звука вибрировали в воздухе острыми осколками. Им в противовес, тяжело и мерно, оседало в тишине спокойное, но хрипловатое дыхание Саши, напоминавшее шелест сухих листьев под ногами усталого путника, прошедшего путь длиною в марафон.       Но в голове Саши зрело цунами претензий. Колючие слова, шипы упрека рвались наружу. Он уже открыл рот, готовый выпалить все накопившееся на Дэш, но вместо нее, пред ним предстала погасшая комета. Взгляд пал на дрожащие лапы, на морду, ставшую картой страданий, на сгорбленность — знамя былой дерзости, поверженное в прах. Перед ним сидело не дерзкое, огненное создание, а тень, вычерченная усталостью и болью на холсте позднего вечера.       — Эй, мисс, которая не может жить нормально, ты в порядке? — выдохнул он вместо гнева, голос сорвался на хриплый шепот, лишенный упрека, наполненный лишь тревогой и внезапной жалостью. — Выглядишь очень паршиво…       Слова повисли в сыром воздухе. На долю секунды под грибком вновь воцарилась абсолютная, леденящая тишина. Даже стук дождя по пластику приглушился.       Затем Дэш повернула морду. Медленно, как танковая башня на скрипящих подшипниках. Ее глаза, только что усталые, вспыхнули холодным, обжигающим пламенем возмущения — чистого, концентрированного «Какого черта?!». Уши, обычно задорно торчащие или агрессивно прижатые, резко встали торчком, напрягшись до дрожи.       — Не могу нормально жить, я то?! Ты ничего не перепутал, любитель дилдаков и пикников с огоньком? — ее голос не просто сорвался на хрип, а взвизгнул, словно ржавая пила по металлу, прорезая монотонный шум дождя. — Ну выпила я, что тут такого? Я не робот, и мне надо порой выпустить пар! — каждая буква была отчеканена с такой яростью, что брызги слюны, смешанные с кровью, полетели в Сашу. — Чтоб ты знал, выпивала я одна. Пока ты, чертов гений, носик свой пудрил в туалете!       Прежде чем Саша успел моргнуть, лапа девушки метнулась. Не для удара в полную силу — сил не хватало, но движение было резким, отточенным, полным презрительного негодования. Костяшки ее пальцев, все еще липкие и окровавленные, не шлепнули, а ткнули его по плечу — резко и обидно, как тычок клювом рассерженной вороны. Больно не было, скорее поучительно.       Этот тычок стал последней каплей. По лицу парня промелькнула искренняя вспышка возмущения — брови дернулись вниз, губы поджались. Гнев и обида, клокотавшие внутри, сжались в раскаленный ком под грудью. Но в следующий миг в сознании щелкнул тумблер. Холодная, кристально ясная мысль отсекла все: Ругаться сейчас — все равно что тушить бензином горящий лес. Выход один — немедленно выйти из игры.       Однако просто отступить и замолчать — не в его стиле. Та мимолетная обида, что мелькнула на его лице, вдруг раздулась до гротескных, театральных размеров, превратившись в нелепый щит и оружие абсурда.       — Думаешь, я просто так «пудрил носик» в сортире? — выпалил он, голос сорвался на фальцет. — Ты, неконтролируемое, бешеное создание! Получай!       Пользуясь мигом ее замешательства, Саша действовал с обезьяньей стремительностью. Его свободная рука молнией метнулась вниз и вцепилась в кончик ее роскошного огненного хвоста, нервно подрагивавшего на скамейке. А затем… Он наклонился и впился зубами в густую шерсть.       В мире Дэш произошел квантовый коллапс. Вселенная сжалась до точки невообразимого кошмара. Тело окаменело. По спине пробежали ледяные мурашки такой силы, что шерсть встала дыбом от загривка до кончика хвоста во рту парня с почти слышным треском. Дыхание перехватило — из горла вырвался лишь хриплый, захлебывающийся звук: «Гххк!». Лапа инстинктивно дернулась, но острая боль мгновенно вернула оцепенение. Хвост в его челюстях на миг застыл струной, прежде чем бессильно обмякнуть.       А Саша сидел, согнувшись в нелепой позе, с основанием ее великолепного хвоста, зажатым в зубах. Не кусая, а лишь крепко удерживая пучок меха, словно бульдог игрушку. Щеки парня раздулись от объема шерсти, губы плотно сомкнулись. Главным был его взгляд, устремленный на Дэш поверх ее же хвоста. Ни злобы, ни страха, ни дерзости — лишь глупая, до идиотизма упрямая решимость, сдобренная растерянностью от собственной наглости. Взгляд существа, осознающего сюрреализм ситуации, но фанатично верящего в гениальность дурацкого плана.       Под грибком замер сюрреалистичный дуэт: израненная лиса, окаменевшая от удивления, и парень, упрямо жующий ее хвост как флаг перемирия.       И вдруг что-то щелкнуло в Дэш. Уголок пасти, все еще перекошенный от шока, дернулся. В широко раскрытых глазах, секунду назад полных первобытного ужаса, мелькнуло осознание абсурда. Ком в горле, сдерживавший вопль, начал превращаться в пузырящийся комок смеха.       — Ты что, совсем Ебалай?! Мой хвост!       Глубокий, грудной грохот вырвался из недр ее диафрагмы, сметая остатки ярости, боли и шока. Сперва хриплый выдох, похожий на чихание, потом низкое, каркающее «Ха!» — короткое прозвучало как выстрел. Затем громче: «Ха-ХА!»       Щеки девушки неестественно вздулись — и наконец плотину прорвало. Дэш залилась неудержимым, надсадным смехом, вырывавшимся из глубины израненной груди. Он сотрясал тело, заставляя морщиться от боли.       — Ха-ха! Да отпусти ты! Отпусти мой хвост, конченый!       Слезы брызнули, смешиваясь с кровью на морде. Она смеялась над болью, пьянством, над безумцем с ее хвостом во рту. Грубый, искренний смех разорвал тишину диким эхом — сиплым и оглушительным, как рев долго не заводимого мотора. Ее морда, искаженная ужасом секунду назад, распахнулась в широкой, почти болезненно искренней гримасе веселья. Глаза, влажные от слез, щурились до щелочек. Сильная, дерзкая Дэш, всегда собранная и колючая, рассыпалась в этом диком веселье, став на мгновение беззащитной и невероятно живой.       В очередном приступе хохота, когда тело согнулось в дугу и резко распрямилось, она потеряла равновесие. Не назад — вперед: морда с размаху влетела в Сашино плечо. Это было стихийное притяжение усталости и абсурда. Лоб, щека, нос — все в ссадинах, слезах и крови — прилипли к ткани его футболки. Смех захлебнулся коротким «Ммпфф!», но тут же возобновился, приглушенный плечом.       Тело хищницы продолжало сотрясаться от конвульсий веселья, вибрацией передаваясь Александру. Тепло, влажность, липкость крови и слез проступили сквозь ткань. Она не отрывалась, лишь хрипела в эту опору, размазывая по рубашке кроваво-слезную смесь.       Лапы бессильно обхватили человеческий бок — лишь бы не рухнуть.       Саша остолбенел, чувствуя внезапную тяжесть и липкое тепло. Глупая решимость держать хвост испарилась. Челюсть разжалась, выпуская измученный пучок огненной шерсти. Хвост бессильно шлепнулся на скамейку.       Он чуть отстранился, чтобы взглянуть на нее. Вид был одновременно жалкий и невероятно искренний: Дэш, вся в крови и синяках, уткнувшаяся мордой в его плечо и хрипло булькающая смехом. И в этот момент что-то щелкнуло в нем самом. Уголки губ дрогнули. Осознание всей сюрреалистичности картины — он, только что жевавший хвост разъяренной лисы, а теперь она истерично смеется — вызвало тихое, удивленное «Хы…». Потом громче: «Хе-хе…» И вот уже Саша засмеялся сам. Не ее дикий рев, а сдержанный смех, полный стыда и огромного облегчения.       — Тьфу! Твой хвост грязный! — буркнул он скорее по привычке, чем со зла.       — Придурок, — сквозь улыбку пробубнила Дэш. — Мой хвост чище твоей рожи!       Рука Саши, та самая, что схватила хвост, медленно поднялась и легла ей на спину, между лопатками, чувствуя под ладонью биение жизни и сходящий на нет истерический хохот. Он продолжал тихо смеяться, качая головой, пока ее смех постепенно не перешел в всхлипывающий, усталый плач. Плечи Дэш под его ладонью начали вздрагивать от сдавленных рыданий. Каждое всхлипывание отдавалось мелкой дрожью по спине, последним отголоском бури. Саша ощущал, как глубокие, прерывистые вдохи сотрясают ее израненное тело, как напрягаются мышцы под шерстью, пытаясь сдержать стыд и боль.       Постепенно конвульсивные рыдания становились реже, глубже. Вздрагивания плеч превратились в редкие судорожные подергивания, а затем и вовсе сменились долгими, дрожащими выдохами. Дыхание выравнивалось, становилось тяжелее, глубже, но все еще с хрипотцой, как у зверя, загнанного в угол и наконец позволившего себе передышку.       Ее тело под его рукой окончательно обмякло. Лишь изредка легкая судорога пробегала по спине — последний шепот пережитого кошмара. Она затихла. Не уснула — словно утонула в бездне собственной усталости и боли, найдя точку опоры в его плече и тепле ладони на спине.       Буря отступила, оставив после себя измотанных воинов и хрупкое перемирие, скреплённое смехом, слезами и нелепостью укушенного хвоста.       Молчание накрыло их снова — но иное, тяжёлое от пережитого, насыщенное общим страданием и хрупким, безмолвным пониманием. Дождь забарабанил чаще, плотнее, окутывая укрытие серебристым саваном.       Саша закрыл глаза. Сквозь леденящую сырость скамьи и холодный воздух пробивалось смутное тепло от её близости. Адреналин отливал, унося последние силы и оставляя в теле лишь пустоту и ноющую ломоту. Под завывающий аккомпанемент ветра и мерный стук дождя они сидели — два израненных беглеца на краю забытого мира.       — Дэш…       Ответ пришёл не сразу — словно ей пришлось всплывать из глубин изнеможения.       — Мм? — хрипло выдохнула она, не шевелясь.       Саша собрал остатки сил. Голос прозвучал тихо, но чётко в вечерней тишине:       — Ты такая… — Саша сплюнул клок шерсти. — …Чувственная. Мне нравится.       Тишина. Затем — резкий, хриплый звук, нечто среднее между фырканьем и кашлем. Дэш чуть отстранилась, чтобы взглянуть на него. В усталых глазах вспыхнул осколок былой дерзости, смешанной с глубочайшим презрением к абсурду.       — Иди к черту, — проскрежетала она, и в голосе пробилась знакомая колючесть, приглушённая усталостью, — И не смей запоминать этот момент, — она презрительно сморщила нос, окидывая его бледное, избитое лицо. — Я не такая жалкая…       Прежде чем Александр успел чем-то возразить, Дэш резко отвернулась, сгорбившись и уткнувшись взглядом в тёмный песок перед скамейкой. Дыхание стало глубже, ровнее, хотя и всё ещё хриплым, плечи опустились. Её рыжая морда медленно, почти невесомо склонилась — не просто коснулась, а опустила тяжесть ему на макушку. Мягкая шерсть щеки прилипла к его виску, а тёплое ухо легло тяжёлым бархатным лепестком на его волосы.       Саша почувствовал шершавое, горячее дыхание на коже головы, запах крови, дыма и чего-то глубоко звериного — доверие, вымученное болью. Это был не просто жест усталости — это было беззвучное признание в том, что его плечо стало её пристанищем.       И в этот миг мир начал меняться. Всепоглощающий грохот ливня ослабевал, будто невидимый великан медленно закрывал небесный кран: грохот капель по пластику сменился шелестом, шелест — редкими, робкими щелчками. Ветер, до этого вывший в унисон потоку, стих, утратив ярость, оставив лишь влажное дуновение, шевелящее листву где-то вдалеке. Тяжёлая, свинцовая пелена туч над площадкой истончилась, порвалась, и в прорехах проглянули бледные полосы — неяркий, размытый свет заката, струящийся сквозь матовое стекло вечера. После кромешной промозглой мглы это было чудом, тусклым, но бесценным.       Капли, задержавшиеся на листьях деревьев по краям площадки, падали в лужи, создавая разбегающиеся круги; где-то пропела, обманутая затишьем, птица. Воздух, еще минуту назад плотный от влаги и холода, стал двигаться — чистый, ледяной, обжигающе свежий, врывался в легкие, как хрустальная крошка, оставляя лишь аромат мокрой земли, камня и пробудившейся зелени.       Тишину на детской площадке внезапно разрезал новый звук: мерное, неторопливое «тук-тук-тук», как тиканье древних часов, отсчитывающих последние песчинки.       Саша поднял тяжёлую голову. На краю пустыря, у покосившейся ограды, стояла фигура: невысокая, сгорбленная, окутанная тёмным, потертым платком и бесформенным пальто цвета выцветшей глины, в одной морщинистой лапе — прочная трость с набалдашником, похожим на сплющенный желудь, в другой, сложенный зонтик. Это была пожилая овечка.       Она стояла неподвижно, словно часть пейзажа забвения, вросшая в этот уголок. Ее шерсть, когда-то белоснежная, была тусклой, свалявшейся, цвета пожелтевшей бумаги, с проплешинами, как вытоптанные островки песка. Глубокие складки на морде лежали бороздами, похожими на трещины в асфальте вокруг ржавых качелей, но глаза светились из них ясно — тёплым, тёмно-карим светом, как уцелевшие окошки в заброшенном доме.       Она медленно, с достоинством, начала движение. Каждый шаг давался с усилием, трость отбивала ритм немощи. Она шла не по прямой, а обходила невидимые препятствия, словно память диктовала путь по исчезнувшей дорожке. Ее путь напоминал движение листа, гонимого ветром, но осмысленное, упрямое. Она миновала карусель, чьи краски слиняли, как и яркость её молодости. Трость мягко стукнула по ржавой ножке горки-скелета, и глухое эхо прокатилось по металлу — отзвук былого веселья.       Звук приближался. Лёгкий стон вырвался из груди Дэш; веки дрогнули, с усилием приподнялись, мутные глаза медленно сфокусировались на приближающейся фигуре.       Саша следил за старушкой, чувствуя тяжелую усталость и настороженное любопытство. Увидев теплый, понимающий взгляд, устремленный на них, он слабо, едва заметно улыбнулся ей в ответ.       Овечка приближалась к парочке с той же неторопливой настойчивостью, с какой время точит камень. Ее ясные, добрые глаза скользнули по разбитой морде Дэш, окровавленной лапе, бледному, изможденному лицу Саши — и на ее морде, изрезанной прожилками лет, распустилась добрая, понимающая улыбка, словно солнце, выглянувшее на миг из-за туч над этой забытой площадкой. Улыбка, говорившая: «Видела я и не такое, детки. Видела».       Она остановилась перед ними, на расстоянии вытянутой трости. Запах старости — сухих трав, нафталина и чего-то неуловимо лекарственного — смешался с запахом прошедшего дождя.       Опершись на трость обеими лапами, чуть наклонившись вперед, она изучала их внимательным взглядом — не как диковинку или угрозу, а как свой сад после бури. С сочувствием, но без паники.       Овечка перевела взгляд с Дэш на Сашу, потом обратно. Ее губы, тонкие и бледные, как выцветшая лента, приоткрылись. Не для того, чтобы просто вдохнуть. Это было явное движение, предваряющее слова.       — Ох, какая милая да необычная парочка, — в углах глаз гостьи собрались новые лучики морщинок. — Наведались в мое любимое местечко… Тихое, родное, хоть и запустелое. Эх, нынче уж никто меня не навещает. Некого ждать-то… Да и не мудрено. Время неумолимо идет, и тех, с кем по душам поговорить можно, все меньше становится, — чуть крякнув, поправила она платок. — Не возражаете, коли я присяду рядышком? Отдохнуть да поглядеть на вас, поразговаривать…       Отвечая на невысказанное приглашение, овечка кивнула и повернулась к старой скамейке под грибком-крышей.       Ее движение к скамейке было медленным ритуалом. Поставив трость перед собой и крепко сжав набалдашник костяшками, побелевшими от усилия, она с тихим, почти неслышным кряхтением начала опускаться. Колени подались вперед, согнулись с отчетливым, сухим хрустом. Сгорбленная годами спина изогнулась еще больше под потертым пальто. Мягкий стон вырвался, когда тело окончательно осело на место. Устроившись боком, чтобы видеть обоих, положив трость рядом и отложив сложенный зонтик в сторону, она на мгновение участила дыхание; мелкая дрожь пробежала по свалявшейся шерсти, но вскоре успокоилась.       — Ох, солнышки вы мои… — пролепетала она, покачивая мордой. Морщины вокруг глаз углубились, словно лучики от внезапного солнца. — Видать, нелегко вам пришлось. Ну и выглядите, конечно… — она кивнула в сторону Дэш, и голос ее прозвучал не осуждающе, а с мягкой констатацией, как о прошедшем дожде. — …Потрепаны порядком. Но знаете… — пауза повисла влажной пеленой, и в глазах вспыхнул теплый, мудрый огонек. — …Разве не через такие преграды любовь свой путь находит? Самые крепкие мосты — через самые глубокие пропасти строятся. И самые верные сердца — в самых жарких передрягах закаляются. Не так ли, милая? — она обратилась напрямую к Дэш, и в обращении слышалось не назидание, а тихое желание разделить ее боль.       Слабый, дрожащий звук вырвался из пересохших губ Дэш. Тихий, хриплый смешок, едва уловимый. Он сорвался неожиданно, отозвавшись на мудрость и тепло в словах старухи. Глаза Дэш, мутные от боли, на миг прояснились, в них мелькнуло что-то теплое, признательное.       — Вашими устами глаголит истина, мисс… — прошептала она, голос был похож на скрип несмазанной петли.       Овечка, заметив отклик, лишь мягко хмыкнула. Она повернулась к большой холщовой сумке на скамейке. Морщинистой лапой расстегнула потрепанный клапан, заглянула внутрь. Покопавшись с тихим шуршанием, словно мышь в кладовой, она извлекла свертки в вощеной бумаге (от которых потянуло сладковатым облаком сушеных трав), клубок шерсти цвета пыли и старые, потемневшие спицы, но не то, что искала.       Она снова зарылась в сумку, пошарила глубже, нахмурив седые брови в глубокую складку.       — Эх, память-то, память… — сокрушенно вздохнула она. — Водичку-то, чистую водичку, запамятовала взять. А горлышко-то, поди, пересохло у тебя, солнышко?       Старушка с искренним, почти материнским сочувствием посмотрела на Дэш, чьи губы были потрескавшимися, как высохшая земля. Затем подняла ясный взгляд на Сашу.       — Милок, не сподобишь ли? Автомат с водичкой, слышь, на углу той улицы, за ржавыми качелями. Буквально сто-двести шагов. Я бы сама, да нижние лапу уже того, — Она слегка постучала тростью по асфальту. — Не те уже. — В ее голосе звучала вежливая, но не терпящая отказа просьба, подкрепленная безмятежной уверенностью.       Саша замер на миг. Его взгляд метнулся от загадочной старухи к Дэш — к ее слабой, едва тлевшей улыбке, к морде, исковерканной болью и жаждой живительной влаги. Мысль оставить ее одну вонзилась холодным шипом тревоги, но просьба была неоспоримо разумной: вода жизненно необходима, а спокойная уверенность старухи казалась незыблемой скалой. Он резко кивнул.       — Хорошо, — хриплый выдох сорвался в сиплый шепот. — Дайте мне минуту!       Он поднялся — движение резкое, выдавшее всю натянутую пружину внутри — и зашагал прочь. Его шаги по мокрому асфальту гулко отдавались в сгустившейся тишине, растворяясь в серой пелене.       Под полуразрушенным грибком застыли двое. Дэш, прислонившаяся к ледяной спинке скамейки, дышала часто и мелко, как подстреленная пташка. И пожилая овечка, восседающая с невозмутимым достоинством монарха, ее теплые карие глаза — тлеющие угольки в пепле времени — приковались к измученной девушке.       Тишину вспорол тихий, хрипловатый голос, нежный, как паутина:       — Дорогая… Ты прежде бывала здесь? На этой площадке?       Дэш помнила… Как сидела в кустах, сотрясаясь от боли и стыда, выплевывая кровавую слюну на вытоптанную землю. Горькая насмешка судьбы заключалась в том, что для других — для детей из благополучных семей соседних домов — этот же клочок асфальта был оазисом. Местом, куда они выбегали визжать от восторга, где матери нежно укачивали малышей на качелях. Для них воздух был напоен не страхом и кровью, а ароматом маминых пирожков, запахом горячего пластика на солнце и меловой пылью; они рисовали радуги, строили песочные замки в еще чистой песочнице, носились в салочки под беззаботный смех. Этот ржавый уголок был их островком счастливого, защищенного детства — миром, навеки запертым для Дэш и ей подобных.       Два детства сосуществовали здесь в параллельных мирах, разделенные несокрушимой, незримой стеной из стыда, страха и всеобщего безразличия. Но эти миры изредка касались: чистенькие малыши в ярких футболочках швыряли испуганные или брезгливые взгляды в сторону мрачных подростков с синяками, слонявшихся у покосившейся беседки. Их спешно уводили.       Арена и Эдем — все умещалось на жалких квадратных метрах.       Дэш сжалась, будто от ледяного порыва, но холод шел изнутри — из незатянувшихся шрамов памяти и осознания чудовищного разлома. Мурашки побежали по шкуре, желудок скрутило тошнотой. Ржавые качели в ее глазах превратились из виселиц в зримый символ раскола: для одних — радость полета, для других — боль падения. Воздух наполнился фантомами: едкий запах крови и пота, привкус дешевого табака, гнетущее отчаяние… и вдруг — навязчивый, чуждый шлейф запах закусок, доносившийся когда-то с лужайки, где счастливчики пировали в безмятежности.       — Бывала… — выдохнула она сквозь стиснутые зубы; слово вышло рваным, комом стыда. Глаза, остекленевшие, скользнули по пустынному пространству, ловя тени прошлого. — Некрасиво будет, если я не узнаю как вас зовут.       Овечка чуть подалась вперед. Взгляд углубился, стал пронзительным, наполненным древним знанием.       — Мэрри… — имя прозвучало мягко, но отчеканилось, как удар камешка по стеклу.       «Мэрри». Имя ударило Дэш током. Что-то дрогнуло в глубинах памяти — смутное, давно погребенное под слоями времени и боли. Не образ, не морда — лишь ощущение: обрывок голоса, тень на краю детского кошмара.       Удивление, смешанное с тревожным полуузнаванием, сковало Дэш. Она уставилась на старуху широко раскрытыми глазами, где боль на миг отступила перед натиском недоумения и леденящей догадки. Мэрри… Мысли метались, цепляясь за обрывки прошлого, ожившего на проклятой земле.       И в этот миг, пока сознание Дэш билось в тумане воспоминаний, пытаясь выхватить что-то о женщине по имени Мэрри, она кое что ощутила. Абсолютно отчетливый, металлический холод, впившийся чуть ниже ребер, в самый бок. Маленький, круглый, неумолимо твердый — как дуло. Не просто холод — это была пустота, зияющая пропасть, сулящая мгновенную, оглушающую тьму. Знание угрозы врезалось в подсознание леденящей ясностью: пистолет. Сердце взметнулось к горлу хищницы, перекрыв дыхание.       Дэш резко дёрнулась, инстинктивно пытаясь отпрянуть, но тело, выжатое болью и слабостью, лишь слабо дрогнуло, пригвожденное к скамейке незримой силой оружия. Ее взгляд, полный немого вопроса, вновь вонзился в овечку по имени Мэрри.       Теплота, мудрость, материнская ласка — всё это испарилось из глаз старухи, словно дым. Остался лишь холодный, безжалостный расчет. Глубины веков сменились ледяной, хищной ясностью. Морщины у тонких губ лишь чуть дрогнули, намекая на слабую, почти незримую улыбку.       — Время неумолимо идет, дорогая, — проскрипел ее голос, и в нем не осталось ни искры прежнего тепла, лишь тихий, металлический звон, словно скрежет ржавых шестерен. — А зверей вокруг меня всё меньше. Но я рада видеть, как дети взрослеют.       Слова повисли в промозглом воздухе, тяжелее свинца, холоднее льда. Тишина после них звенела оглушительной пустотой.

***

      «Пуфик» застыл на обочине, островком тягучей тишины в реве вечернего трафика. Шуршание покрышек давно сменилось тиканьем остывшего мотора и едва слышным нервным шипением Рин на заднем сидении. Мягкое золото заката окончательно вытеснило холодные синеватые блики неона и фар встречных машин. Двигатель молчал уже добрых двадцать минут.       — Где этот гиперактивный кретин?! — прошипела змея, её вертикальные зрачки сузились до нитей, лихорадочно скользя по редеющей толпе у входа в бар. — Двадцать минут, Воли! Двадцать! Он там что, смылся в унитаз?       Ответа не последовало. Воли, уткнувшись в крошечный экран, механически водил огромными пальцами по кнопкам миниатюрной приставки, купленной взамен безвременно погибшей в кабинете босса. Из динамиков лилась слащавая мелодия. На экране — миловидная пиксельная девушка в пышном платьице.       Медведь апатично тыкал кнопки, выбирая варианты диалога. Зрелище было сюрреалистичное: здоровяк с изрезанной мордой и вечной усталостью погружен в визуальную новеллу. Лишь изредка, когда девчонка кокетливо хихикала, угол его мощной челюсти чуть дергался — слабый, почти неуловимый отголосок улыбки, тут же тонувший в шрамах и апатии. Холодный синий свет экрана подчёркивал бугры старых ран.       — Серьёзно? — ядовито фыркнула Рин, её капюшон раздулся от возмущения. Звук напоминал сорванный паровой клапан. — Твой напарник, возможно, тонет в писсуаре или нарвался на нож, а ты… Ты романсишь милашку в цифровом мире? У тебя там все в порядке?       — Ожидание — часть работы, — монотонно пробурчал Воли, не отрывая тусклых глаз от экрана. — Вот сиди и жди, — он ткнул кнопку слишком резко, героиня обиженно надула губки. Медведь лишь приподнял бровь и с видом глубокой скуки перезапустил диалог. — Тише едешь — пизды не получишь, Рин. Не трогай меня сейчас. Я занят.       Минуты ползли, как смола. Весёлый гомон у бара стих, сменившись напряжённым гулом. Рин забормотала что-то невнятное, её пальцы забарабанили по локтю. Взгляд медведя блуждал по пикселям, лишь изредка, словно против воли, скользя к зеркалу заднего вида в которой виднелись двери бара.       Сначала из бара донесся приглушенный грохот — словно опрокинули стойку с бутылками. Потом — взрыв нестройного рёва, перекрывающий музыку. Рин встрепенулась, её капюшон натянулся струной. Воли лишь медленно перевел взгляд на дверь через зеркало заднего вида. И тут же из проёма, как пробка из бутылки, вылетело месиво из когтей, шерсти и пьяной ярости. Два здоровенных барсука, сцепившись в клубок, покатились по асфальту под визг и улюлюканье толпы. Шерсть летела клочьями, клыки сверкали в неоновом свете. Они колотили друг друга без разбора, поднимая тучи пыли.       Воли опечаленно вздохнул. Звук был низким, утробным, полным тягостного предвидения. Он медленно поднес огромную лапу к переносице, потер её. Этот жест говорил больше слов: вот оно, начинается. Очередной фейерверк глупости, который привлечет внимание тех, кого меньше всего хотелось бы видеть. В его тусклых глазах мелькнуло не раздражение, а тяжелое свинцовое предчувствие.       И тогда вечернюю мглу рассек резкий, властный «бип-бип». Следом, вспыхнув проблесковые маячки, машина обрушила на улицу пронзительный, двухтональный вой сирены — «ВИ-ВУ! ВИ-ВУ!», разрезавший воздух как нож. Звук был яростным, требовательным, заставляя стекла дрожать. Он длился лишь несколько секунд — ровно столько, чтобы все поняли: игра окончена. Массивный черно-белый внедорожник, с решеткой радиатора, напоминающей оскал разъярённого быка, протиснувшись между припаркованными машинами, подкатил к месту побоища. Сирена захлебнулась, оставив в ушах звон. Двери распахнулись — наружу вывалились два полицейских.       Воздух в салоне «Пуфика» сгустился.       Рин застыла. Ядовито-зелёные прожилки на горле пульсировали. Из горла вырвалось едва слышное, ледяное шипение — звук чистого ужаса. Её взгляд, полный немого вопроса, впился в спину Воли.       Консоль выскользнула у того из расслабленных лап, глухо шлёпнувшись на коврик. Экран погас. Слащавая мелодия оборвалась.       Массивная морда Воли окончательно повернулась к бару, минуя стекло заднего вида. Там копы уже вламывались внутрь. Взгляд медведя, обычно тусклый, стал тяжелее гранитной плиты. В нём читалась не ярость, не страх, а вселенская, выжженная усталость. Усталость от неизбежной глупости, от напрасно потраченного времени, от того, что Дэн снова вляпался по уши.       И тогда он наклонился вперёд. Медленно, с ритуальным, обреченным отчаянием. Его огромная, бугристая морда впечаталась в обивку руля. Раздался глухой, сдавленный стон — горестный, протяжный, как скрип тонущего корабля. «Уооооохххх бля…»       Руль жалобно скрипнул, слегка прогнувшись. Воли так и остался лежать, согнутый, сокрушённый, пряча морду, пока холодный синий свет полицейских маячков мерцал на стёклах, выхватывая застывшую фигуру змеи и сломленные очертания медведя. Ожидание умерло. Началось нечто иное, пахнущее тюремной решёткой.       И в этот миг раздался оглушительный треск! Одно из закопченных окон бара взорвалось осколками. В проёме, окутанный облаком пыли и стеклянной крошки, на мгновение замер Дэн — живое воплощение паники, шерсть вздыблена, глаза дикие.       Он рванул. Все его существо сжалось в одну цель: «Пуфик». Дэн мчался, длинные лапы впивались в асфальт и отталкивались с такой силой, что за спиной взметались клубы пыли. Тело вытянулось в стремительную желто-черную молнию. Он летел над тротуаром, преодолевая расстояние за доли секунды, его путь — прямая линия смерти или свободы между полицейским внедорожником и соседней иномаркой.       Воли, не отрываясь от руля, лишь приоткрыл один усталый глаз. Он увидел в боковое зеркало несущееся бедствие, услышал истошный вопль позади: «Стой!».       Медведь выдохнул глухо, страдальчески. Его огромная лапа, движимая рефлексом, потянулась к замку зажигания. Поворот ключа. Затишье. И вдруг — низкий, яростный рык ожившего двигателя.       И Воли вдавил педаль газа в пол. На долю секунды раньше, чем Дэн достиг боковой двери.       «Пуфик» дернулся с места как ужаленный, резина взвыла, выплевывая сизый дым. В этот миг Дэн совершил отчаянный прыжок. Вслепую, с разбега, всем телом он ринулся в зияющий проем.       УДАР!       Глухой хлопок тела о дверную стойку. Задние лапы, задница и вздернутый хвост остались снаружи, беспомощно болтаясь на ветру. Передняя же часть рухнула внутрь салона, впечатавшись в обивку жесткого сидения. Он повис, наполовину в машине, наполовину на улице.       Под мерцающий свет синих маячков Дэн яростно рвался внутрь, когти скребли по порогу.       А «Пуфик» уже нёсся. Воли за рулем был дирижером хаоса. Его массивные лапы, казалось бы созданные для грубой силы, двигались с ювелирной точностью. Короткие, выверенные рывки баранки предвосхищали каждый поворот. Педаль газа и сцепления под его правой ступнёй танцевали сложный па, дозируя тягу. Машина резала пространство, ныряя в узкие проулки между домами, как катана в ножны, оставляя за собой завихрение пыли и визг резины. На крутых виражах кузов кренился до грани опрокидывания, но Воли ловил его в последний миг, одним плавным движением лапы. Каждый маневр был ледяным расчетом: торможение двигателем перед слепым поворотом, короткий газ на выходе, ювелирный снос ручником в тесном дворике. Это был смертельно опасный балет под мерцание фонарей, терявшийся в лабиринте.       Все это время Дэн болтался на боку машины, как жалкий флаг, живой маятник бедствия. На каждом вираже его задняя половина описывала дугу по воздуху. Хвост хлестал по боковине, задние лапы судорожно молотили пустоту. На прямой поток воздуха вытягивал тело в струну. При торможении он клевал носом о сидение. Жуткое, комичное зрелище: желто-черное пятно отчаяния на фоне несущегося города, сопровождаемое визгом резины, воем мотора и его заглушаемым ветром воплем: «А-а-а-аррргхх, бляяять!»       Только когда Воли, утратив возможных преследователей, втянул «Пуфик» в пасть черного переулка за гаражами, двигатель заурчал усталым басом. Машина остановилась. Тишина обрушилась внезапно и гулко. Лишь теперь Дэн, собрав остатки сил, судорожно втянул внутрь оставшуюся снаружи половину измочаленного тела. Он рухнул на сиденье, облепленный пылью, шерсть взъерошенная, тихо постанывая.       — Вот это я покатался…       В гробовую тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием Рин и тиканьем мотора, жалобно заныл мобильник Воли. Вибрация отдавалась в такт пульсу страха Дэна. На экране, тускло светилось: «БОСС». Звонок вгрызался в покой, назойливый и неумолимый.       Рин лишь шире раскрыла ноздри, капюшон сжался, ядовитые жилы-змейки на шее заплясали. Она шипела:       — Вот сейчас ни слова! Просто молчи, пока Воли с боссом разговаривает!       — Но я всего лишь срал! Не, вы представьте, вас вяжут за то, что вы СРАЛИ! Какого черта?!       Воли пошевелился. Медленно, словно его лапы весили тонну. Одна массивная лапа оторвалась от руля, накрыла вибрирующий телефон. Палец нажал на зеленую иконку. Он поднес трубку к шерсти на виске. Голос прогремел, лишенный интонации, глухой и низкий, как скрежет камней:       — Да, босс. Слушаю…       В салоне вновь повисла мертвая тишина. Нарушали ее только хриплое дыхание Дэна и ледяной поток слов из трубки. Взгляд медведя, устремленный в темное лобовое стекло, застыл, отражая пустоту переулка и бездну надвигающихся проблем.