Хвостатые обстоятельства

      Хрустальные капли срывались с подбородка Александра, ныряя в раковину. Мимолетный каскад таял в стоке, исчезая в безжалостной спирали.       Затуманенный взгляд Саши увяз в болоте собственного мутного отражения на воде. Как же исступленно он жаждал, чтобы весь груз проблем, вцепившихся когтями в плечи, испарился так же безвозвратно, как эта бесцельная влага.       Гробовую тишину, разрываемую лишь навязчивым журчанием воды, пронзал нервный, словно скрежет зубов, скрип подошвы по кафелю. Призрачные ноты музыки, пробивающиеся сквозь дверь, лишь подчеркивали гнетущую безысходность, застывшую в его потухших глазах.       — Дэш… Пьяная Дэш? Пф… Я справлюсь…       Бубнил он заклинание, запрокидывая голову к потолку и с силой сплевывая в раковину, будто пытаясь выплюнуть вместе с водой горечь мысли. Фиолетовые тени под глазами зияли провалами в небытие. Лицо, некогда пылавшее, теперь напоминало выцветший, истерзанный морщинами пергамент свитка.       — Да. Я и не такое хлебал… — голова бессильно склонилась, лоб с глухим стуком прильнул к ледяному, запотевшему зеркалу. В нем корчился жалкий призрак, бормочущий пустые, успокаивающие речи.       — Ох… Да пошло все к чертовой матери! — выдохнул он, словно выплевывая яд. — Нет! Это не моя война!       Каин, стоящий рядом, лишь озадаченно вскинул бровь. Он тщательно намывал и без того чистые лапы, втирая мыло в шерсть — просто тянул время.       — С тобой все в порядке, Санек? Я начинаю беспокоиться.       Вопрос, сдобренный фальшивой тревогой, повис диссонансом. Но за ним сквозили хищные нотки. Волка терзал страх за собственную шкуру — он просачивался в дрожащем голосе и мечущемся взгляде.       Каин чувствовал себя виноватым. Он корил себя за необдуманное предложение, читая в хмуром взгляде осуждение. Как часто бывает: хотел как лучше… Но ни стыд, ни вина не мешали ему думать о себе.       Пьяная Дэш казалась ему враждебной, незнакомой землей. Территорией, где бродили слухи о ее диком нраве, а ее обычная хулиганская дерзость лишь подпитывала первобытный страх. Воображение, щедрое на кошмары, уже рисовало жуткие картины, превращая хищницу в пугающее, отталкивающее видение.       — Послушай, Саша, — Каин фальшиво крякнул, изображая старческое ворчание, но в голосе проскользнула хрипотца. — Ты тут уже минут десять воздух портишь. А мог бы с Дэш веселиться.       Саша медленно, с преувеличенной театральностью, словно разворачиваясь на скрипучей сцене, повернулся к Каину. К тому самому Каину, в чье предательство верилось труднее всего.       Короткое, емкое хмыканье. Саша едва заметно нахмурился, и его взгляд, колючий как репей, впился в массивную фигуру волка. Казалось, слова излишни — все и так кричало в этом прищуре. Но губы все же разомкнулись, и обвинение вырвалось наружу:       — Чья бы корова мычала, Каин, твоя бы помолчала! Если мне не изменяет память — она у меня, заметь, не продажная девка! — Это ты заварил всю эту кашу! Тебе её и расхлёбывать! Чёрт возьми… Пьяная Дэш, Каин, пьяная Дэш! Какое ещё «повеселиться»? Она с порога мне заявила, что сдерживаться не намерена! И что это, по-твоему, значит?!       — Пу, пу, пу… Ну да… Дела… — уголки губ волка дрогнули в неловкой, и самую малость нервной полуулыбке.       — Эй, мужики! — в назревающий спор внезапно ворвался третий голос, пропитанный напускной беспечностью. — Да это же просто смешно! Вы как дети, ей-богу! Прячетесь тут в туалете от лисьей бабайки. Не стыдно?       Две пары глаз, столь непохожих, но объединённых общим порывом, теперь были устремлены в сторону самодовольного Ника. С его морды и ворота стекала белая пена, образовавшаяся от избытка мыла, попадая на тёмную футболку с простым рисунком осьминога. Парень явно перестарался, отмыв морду до блеска. Как и у других находящихся в туалете, у него были серьёзные основания избегать встречи с той, кто недавно обошлась с ним довольно грубо.       Зелёные глаза прохвоста заискивающе забегали от одного к другому, поблёскивая лёгкой тревогой, которую разделяли все стороны конфликта.       — Да что ты такое говоришь, призрак мыльной оперы! — в унисон прогремели возмущённые голоса, тут же стихнув, оборвавшись лёгким смешком трио «умывальников».       — Ну правда, хватит, Саша!       Спустя небольшое затишье, подарившее обманчивое чувство умиротворения, грянул, как гром среди ясного неба, приторно-ободрительный голос Каина:       — Вот скажи мне, только честно, сколько ты ещё будешь бегать, и самое главное…       Пасть мужчины захлопнулась с резкостью капкана, готового вонзить стальные зубы в плоть зазевавшейся жертвы. Глаза, до этого томно прикрытые, распахнулись, будто одним своим взглядом завершая пламенную, недосказанную речь.       Театральная пауза, выдержанная безупречно, принесла Каину награду: не взрыв аплодисментов, но заинтересованный взгляд парня, стоявшего рядом.       Всё шло как по маслу, оставалось лишь подсечь ничего не подозревающую добычу. И вот пасть вновь приоткрылась, и наружу повалила вопросительная песня, которая хорошо накладывалась на человеческие обстоятельства.       — …Зачем ты вообще от неё бегаешь?       Вопрос повис в воздухе ядовитым облаком, отравляя мысли Александра, окрашивая его прошлые поступки в тона детской глупости.       — И никаких оправданий! — отрезал мужчина, заметив, как Саша собирается возразить. — Ты прекрасно знал о её нраве, не так ли? Конечно, знал! Ведь в первый же день знакомства она сломала тебе палец на руке! И нет бы отступить! Но, конечно же, это не про тебя! Ты лип к ней, как репей, шёл за ней по пятам, не давая проходу. Мне казалось, единственным местом, где эта бедная колючка могла отдохнуть от твоей назойливости, была кабинка женского туалета. Да и там ты умудрялся нарушать её покой! И вот он, — с каждой секундой Каин всё больше распалялся, всё больше веря в свою роль в этом мимолётном представлении, — тот самый момент! Ты добился своего, она привыкла, приняла твоё внимание как должное. В конце концов, она привязалась к тебе, Саша! Пристрастилась, как наркоман к дозе. И теперь что? Зачем ты это делал? Почему теперь бегаешь?       «Она пьяная» — ответил сам себе волк, под конец собственного монолога, но тактично промолчал.       Вслед за вопросом обрушилась неловкая тишина, вязкая и гнетущая. В этом зловещем безмолвии отчётливо проявились две стороны. Одна, торжествуя, предвкушала скорую победу, добытую без единого выстрела, лишь словесным натиском. Другая же, парализованная, не могла выдавить из себя ни звука в ответ на терзающий душу вопрос. Саша попытался что-то сказать, но слова застревали в горле острым комом, лишь беззвучно шевелились губы, впуская внутреннее разочарование.       Он отчаянно рылся в закоулках сознания, стремясь понять самого себя. Любовь, желание, мимолётная прихоть, плотское вожделение — всё смешалось в тошнотворный коктейль, и казалось, что-то важное ускользает от него…       — Послушай, это твой шанс. Иди и расслабься с Дэш. Или ты ждёшь, что кто-то другой это сделает?       — Нет! — огрызнулся парень, плеснув себе в лицо пригоршню ледяной воды, словно пытаясь остудить жаркий пыл. — Ладно, чёрт возьми! Ты опять прав, старый хрыч! Хватит сиськи мять, пора в бой!       — А вот это зря, дружище! — поспешил поправить его волк. — Сиськи мять — это надо, но потом. А сейчас — бегом!       Саша, помедлив мгновение и обменявшись взглядом с лисом, сорвался с места, но даже в этом сиюминутном порыве напоминал приговорённого, ступающего на эшафот.       — Ну вот и всё, — дождавшись, когда дверь за парнем захлопнется, спокойно проронил Каин, выключая воду и доставая из кармана белоснежный платок. — Ему крышка, — констатировал факт мужчина.       — Ты просто чудовище, Каин!       — Это приходит с годами, мой друг… Это приходит с годами…       Не успела парочка толком протереть влажные от мытья конечности, дабы выйти вслед пущенной приманке, как в туалет вихрем ворвался леопард, сотрясая воздух отчаянным воплем:       — О, небеса, я сейчас взорвусь! Дайте мне фаянсовый трон!       Каин оторвался от созерцания своего размытого отражения в зеркале. Ник же, чья рыжая шерсть искрилась медью в свете тусклых ламп, заканчивал церемонию вытирания лап бумажным полотенцем, был самую малость удивлен столь яростному воплю.       Гиперболизированное представление, разыгравшееся перед их очами, вызвало у обоих лишь легкое недоумение с оттенком смешинки. Голос леопарда был настолько громок, что, казалось, его раскаты эхом прокатились по всему городу.       Эхо вопля вынудило пушистое дуо синхронно обернуться в сторону кабинок.       Каин, приподняв бровь, обнажил острые клыки в кривой усмешке. Ник лишь сконфуженно хмыкнул, комкая в лапе бумажное полотенце.       — И что это сейчас было? — проворчал Каин, его голос в этот момент стал низким и хриплым, как шепот осеннего леса.       Ник лишь пожал плечами, но в его глазах мелькнул озорной огонек.       — Похоже, кто-то достиг просветления?       Из кабинки донеслось блаженное «А-а-а!», а затем звонкий удар, словно что-то с плеском утонуло в фаянсовом чреве.       Вслед за туалетной симфонией прогремело торжественное:       — Да, детка! Ха-ха! — самый что ни на есть, искренний смех колокольным звоном разошелся по туалетным окрестностям, отдавая оглушительным гулом. — Я не обосрался на улице! Мои! Трусы! Чистые!!!       Каин и Ник обменялись взглядами, в которых читалось невысказанное предложение, звучащее как: «А не познакомиться ли нам с этим безумцем?»       Мимолетный азарт угас так же быстро, как и появился. Радостные крики стихли, и вот из кабинки донеслось опечаленное:       — Похоже, я здесь надолго…. Воли будет в ярости…

***

      Длинный коридор бара дрожал, как струна, между глухим предбанником и адским разгулом. Он вился порталом прямиком в пекло страстей. В его углах, под дёрганным светом стробоскопов, притаились вечерние хищники — их силуэты сливались с тенями, движения дёргались, как в эпилептическом танце, превращая реальность в калейдоскоп безумия. Здесь, в этом липком лимбе между сном и буйством, звери кутались в фальшивом спокойствии, словно хищники перед коварным прыжком.       Время здесь текло по-своему: то тянулось, как жвачка, то сжималось в пружину. Морды прохожих расплывались в пьяном мареве, каждый искал своё отражение — и терялся. Внезапно — как нож распорола тишину дверь уборной. На пороге замерло жалкое подобие зверя: ни шерсти, ни клыков — только испуганные глазки-бусинки, полные чистого смятения.       Саша, тяжело дыша, шагнул в грохочущий ад. И тут же вжал голову в плечи, шаря вокруг лихорадочным взглядом загнанного барсука. Его вдох рвал горло, выдох — вырвался предсмертным хрипом. Сердце колотилось в такт рваным басам, глуша их, как боевой барабан.       — Охренеть… — прошипел он сквозь зубы. — Чую — беда близко…       Мимо, словно призрак с горящей шкурой, пронесся леопард, яростно прижимавший лапу к заду — будто ловил вылетающую пробку шампанского.       «Морда знакомая…» — мелькнуло в голове у Саши, но в виски ударило болью, отшвыривая мысль.       Не его заботы. В его вечере хватило своих проблем.       Глаза Саши стали черными дырами, в которых плескался немой крик:       «Нахрена я сюда приперся?»       Он чувствовал себя щепкой в пасти шторма, драндулетом без колёс — обречённым разбиться о скалы чужих оскалов.       Каждый шаг давался со скрипом, ноги вязли в липком страхе. Музыка, что манила сладкой сиреной из зала, здесь ревела адской какофонией, сверля мозг. Взгляды хищников скользили по коже — ощупывающие, голодные. Они видели насквозь: его дрожь, пот, пустоту под клоунской маской. Он голый перед стаей, как крыса на арене. А в голове — рой мыслей:       «Сдаться! Сдриснуть! Не готов!»       Но вдруг — луч сквозь тьму:       «Держись! Вперёд! Ты сможешь!»       Саша впился ногтями в ладони. Собрал волю в кулак. Расправил плечи, совершил шаг. Поднял подбородок — ещё шаг. Коридор стал минным полем, где каждый шаг — русская рулетка. Но он шёл. К цели. К спасению. Забыв про пьяную Дэш. И вот она, дверь. Ледяная ручка. В глазах — паника, но глубже — искра истерики. Он рванул ручку — шагнул в свет, грохот и пьяный угар.       — Щас я тут зажгу! — проорал он, вваливаясь в зал.       Проходящие звери шарахнулись. Оскалы, а затем шёпот:       «Сраный мутант».

***

      Табуретка обрушилась на голову Саши, словно молот на хрупкий витраж. Мир взорвался калейдоскопом красок, оглушительным грохотом и тошнотворным смрадом, а затем схлопнулся в тупой, пульсирующей боли.       Он лежал, прилипнув щекой к полу, пропитанному липкой жижей, чувствуя, как по затылку растекается тепло, окрашивая волосы в багровый цвет.       Вокруг — вакханалия. Бар, переполненный, словно гниющий улей, исторгал из себя дикие вопли, тут же захлебывающиеся в зверином рыке. Ярость, подобно заразной лихорадке, металась по кругу, не находя выхода, лишь множась в бесконечном акте насилия.       Рев и визг терзали слух, переплетаясь с хрустом битого стекла. Барная стойка, некогда предмет гордости бармена, обзавелась уродливыми ранами: перевернутые стулья, осколки бутылок, орошенные кровью. Где-то там, за барной стойкой, забившись в самый темный угол, дрожал бармен-енот, отчаянно пытаясь дозвониться в полицию, чей номер казался призрачным миражом.       Банда Ани, обычные заводилы любой потасовки, сделала свое грязное дело, спровоцировав зверей на недружеский поединок. Но на этот раз они оставались в стороне, сгруппировавшись у стены. Их массивные фигуры, испещренные шрамами и татуировками, словно высеченными на граните, резко контрастировали с хаосом. Никто не осмеливался даже взглянуть в их сторону, не то чтобы подойти.       Взгляд банды был прикован не к бесцельной возне пьяных морд, чье противостояние началось как снежный ком: стоило кому-то «случайно» влететь в пьяное быдло.       Внимание банды было сосредоточено на сцене, разворачивающейся на возвышении возле стойки. Там столкнулись две разъяренные стихии — Альфа и Омега, Вожак и Претендент. Даже прожженные жизнью гризли, видавшие всякое, не могли поверить своим глазам. Это была не просто драка, а завораживающий танец, исполняемый двумя хищницами, отчаянно сражающимися за право стать победительницей.       Ани не просто вожак бандитской стаи. Она — сама сила, выкованная в адском пламени. Каждый ее вздох — рокот подземного грома, каждое движение — свирепая грация зверя, познавшего цену крови.       Она двигалась гипнотически: мерно, с хищной грацией, будто вела смертельный танец. Держала противницу на лезвии дистанции — достаточно близко, чтобы та видела оскал ее кривой ухмылки. Но за театральным фарсом сквозила правда: в каждом ударе — грубая, первобытная мощь. Та, что вырвана клыками из глотки жизни. Та, что стоила ей всего.       Серебристая шерсть мерцала, как лунная дорожка на черной воде. А глаза… Горели холодным пламенем расплавленной стали. Она бестия, готовая снести мир, лишь бы доказать: ее воля — закон.       — Я тебя не чувствую, сучка! — взревела она, захлебываясь азартом боя. — Как в старые деньки, а?       Ее лапа, словно вспышка молнии, рассекла воздух, подхватив стул и обрушив его на лисицу.       Дерево с треском разлетелось вдребезги о ее крепкие, покрытые рыжей шерстью лапы. Несмотря на зрелищность удара, Дэш даже не дрогнула.       Ее противница, Дэш, была ей ровней. Огненно-рыжая шерсть вспыхивала алым заревом при каждом движении, а хищный оскал обнажал клыки-бритвы. Она парировала удары Ани с провидческой точностью, будто читала ее мускульный трепет.       В глазах полыхали искры безумия, приглашая пьяной дымкой, но даже это не сбивало ритм — лишь подстегивало бить жестче, двигаться стремительнее, жажда сокрушить соперницу горела в ней путеводной звездой. Дэш была смерчем, не знающим пощады.       — Щас тебе, стерва, как в старые деньки, влуплю! — выплюнула Дэш, но удар рассек лишь воздух.       Бедный волк, угодивший под горячую лапу, взвыл в агонии и развалился на полу мешком костей.       -Хватит вертеться! Я ж целюсь… — в этот раз удар вонзился в цель. Дэш вцепилась в запястье соперницы и швырнула ее к барной стойке. — …В тебя!       Удары хлестали градом. Воздух взвыл от рыка и визга. Мебель, не выдержав бешеного натиска, трещала, рассыпаясь щепками. Но в этом хаосе жил дикий порядок, в ярости — звериная балетная пластика, в схватке — первобытная хореография.       На исходе сил соперницы на краткий миг разорвали схватку, ловя так недостающий воздух.       В их звериных глазах, затянутых дымкой ярости, мелькнуло странное понимание — горькое признание:       «Она сильна, как я».       Одинаковая ненависть пылала в жилах. Одинаковая ярость клокотала. Словно каждая увидела в другой свою искаженную гневом копию.       — Ого-го, подруга! — криво усмехнулась Дэш, сильнее захмелев от драки. — Машешься… Огонь! Куда круче, чем в прошлый раз!       — Не льсти себе про «прошлый раз»! — холодно бросила Ани. — Тогда я сдерживалась! Недопитые бутылки с глухим стуком посыпались на пол, когда Дэш с размаху впечатала Ани ногой в грудь, отправив ту в кратковременный полет к барным полкам.       — За твое здоровье! — прорычала волчица, швыряя в противницу стеклянным снарядом, полным алкоголя.       — Сама её выпей — через очко! — рык смешался с хохотом, заглушенным грохотом новых ударов.       Тем временем Саша, начисто лишенный грации, кое-как поднялся на дрожащие ноги. Уже победа. Оставалось лишь сориентироваться и молить всех богов, чтобы в него больше ничего не прилетело.       — Ох, ну наконец-то! — радостно просипел парень, но в голосе его, словно в бескрайней степи, затерялось перекати-поле усталости.       Не прошло и секунды, как Саша поковылял в сторону выхода. Его голова все еще гудела барабанным набатом, в глазах плясали разноцветные искры, а во рту запекся мерзкий привкус пыли.       Память, словно разбитое зеркало, отражала лишь осколки произошедшего, не давая моментально сложить цельную картину, лишь по крупицам получалось собирать этот разверзшийся пазл.       Он помнил, как судьба, словно злобный ростовщик, затянула его в эту богом забытую дыру. В памяти еще плясало беззаботное виляние хвоста Дэш, когда они, предвкушая грядущую негу отдыха, безмятежно направлялись к бару. Перед глазами стояла рыжая бестия, купающаяся в багрянце заката, выгибающаяся в гротескных позах культуристки, вызывая смех у крольчихи, шествующей под руку. Но роковой миг, когда мир рассыпался в прах от удара табуретом, ускользал, оставляя лишь черную дыру в сознании, заполненную лишь призрачными тенями догадок и леденящим душу предчувствием.       Впрочем, сил копаться в причинах не было. Да и желания у человека, честно говоря, поубавилось. Главное — выбраться.       Краем сознания он уловил яростный вихрь, где волчица и лисица, в смертельной пляске переплетенных тел, терзали друг друга с первобытной яростью. Паника, словно ледяной осколок, кольнула душу, но тут же отступила, вытесненная завораживающим интересом.       Саша, заворожённый, не мог отвести взгляда от этих столь разных, но в самой сердцевине своей схожих воительниц.       Но более всего поражало выражение их морд в этом неистовом, отнюдь не дружеском поединке. Сквозь хищный оскал и прищур пробивалась ослепительная улыбка. Широкая, искренняя, словно вырвавшаяся из глубин самой души. И даже сквозь злобный огонь в глазах проглядывал азарт и нескрываемая радость. Это была не просто драка, а страстный танец, где цель не ранить, но выразить мысль, выкрикнуть её во весь голос, пусть и таким варварским способом. Танец силы, ловкости и скрытого, но оттого ещё более ценного, взаимного уважения.       Мир схлопнулся до размеров этой сцены, оставив за бортом бар, оглушительную музыку, пьяную толпу и даже его самого, Сашу. Остались только они — две души, истерзанные обидами, отыскавшие друг друга в этом безумном калейдоскопе жизни. На миг Саше почудилось, что он улавливает их суть. Этот исступленный восторг, неутолимую жажду движения, потребность в испытании, горящую в крови. Когда-то, в далеком прошлом, возможно, и он разделял эти чувства… Но с кем? Когда? Память хранила молчание.       Бросив последний взгляд на танцующих в яростном поединке фурий, он криво усмехнулся и побрел к выходу, словно по дороге, усыпанной шипами. Это больше не его война, ему нет места в их схватке. И пусть сердце болезненно сжималось при виде того, как его подруги, словно в последний раз, обрушивают друг на друга град ударов, он даст им выплеснуть накопившуюся ярость. Да и что он мог изменить? Ничего. Он уже отвоевал свое. Или, скорее, отстрадал.       Но хрупкое умиротворение рассеялось, словно дым, мысли улетучились из головы. В него, словно в кеглю, на полном ходу врезался Ник.       И вот снова Саша распростерся на ледяном полу, глядя в ослепительные изумрудные глаза пройдохи, сияющие ярче звезд в бездонном ночном небе, переполненные непостижимой, безудержной радостью.       — Саня, дружище, ты как?! — если бы чужой радостью можно было захлебнуться, Саша бы тут же испустил дух, так и не поняв, почему его друг так радуется местной потасовке.       — Хуяша, дурак, ты чего тут летаешь? — сипло вымолвил бедолага, пытаясь сбросить с себя пушистый балласт. — Встань уже! Я хочу отсюда свалить!       — Джуди! Каин, он здесь!       Вышеупомянутые пробивались сквозь тающие толпы пьяных тел, стремясь к Александру и Нику. Не успели они преодолеть и половины расстояния, как возле Александра, словно из воздуха, возникла Ани, одним стремительным движением сильных лап оторвала его зад от холодного пола.       — Эй, братишка, потанцуем? — рык волчицы обожгло ухо Саши, а холодный, окровавленный нос дерзко ткнулся в щеку.       В следующее мгновение Ани метнулась в сторону, используя его как живой щит — Саша беспомощно повис в воздухе, грудь прижата к ее объемной груди, ребра сжаты стальными предплечьями. Парадоксальная волна тепла прокатилась по спине сквозь страх.       — Дэш, глазки-то пошире! — цинично рявкнула Ани, ловко уворачиваясь.       В то время мускусный запах, смешанный с кровью и пылью, ударил Саше в нос.       — Смотри в Санька не попади! — назло оппонентке, Ани расправила плечи, и весь ее облик задышал уверенностью и достоинством.       — Ах вот как, подлая ты сука! — взвыла Дэш, ярость выжгла остатки хмеля в крови. — Я оторву тебе лапы!       Их схватка взорвалась новым витком — сюрреалистичный, яростный балет. Уже не бой, а дикое перетягивание каната с живым призом.       Дэш рванула вперед, когти впились в плечо Саши — жгучая боль! Но тут же обжигающе-мягкий рыжий мех прижался к его боку, точнее, сильные пальцы обхватили ребра. Сердце Саши бешено колотилось… От ужаса? Или от дурацкого контраста?       Дэш практически вырвала его, но Ани, крутанувшись на пятке, рывком перехватила парня за талию, вдавливая его спину в свою грудь.       — Ха! Он мой! — прорычала волчица, закрутившись в пируэте, прижимая Сашу спиной к стойке бара. Холодное дерево вдавилось в позвоночник. Тело Ани, твердое и горячее, стало щитом спереди.       Ани скользила, как тень на льду. Каждое движение было выверено. Не каждому дано так грациозно уворачиваться от свирепой лисицы, держа в лапах трепыхающуюся ношу.       — Дамы! — взывал парень. — Вы ахуели?! Отпустите меня, я не игрушка! — тем не менее, внутренне он корчился от стыда: часть его ликовала, зажатая между двумя разгоряченными телами.       Дэш атаковала с каменной яростью, но мозг работал на острие. Цель ее — вырвать Сашу из цепких лап. Она рванула его за руку, в музыкальную пьесу ворвался звук хрустящих суставов. Но в рывке ее бедро плотно прижалось к его ноге. Идиотское удовольствие пронзило Сашин живот.       Ани ответила рывком за шкуру рубашки, из-за чего ткань затрещала по швам. В этот миг Саша оказался в центре: спина к горячей серебристой груди, объятой легкой футболкой Ани. Лицо — в сантиметрах от пышного рыжего пушка на шее Дэш. Саша болтался между ними, как тряпичная кукла, но внутри бушевал абсурд: страх сплетался с постыдным, диким возбуждением от близости с женскими телесами, которые увидишь разве что на картинках.       Человек внешне замолк, словно отключился. Глаза остекленели. Лишь губы шевелятся без звука. Но под тонкой кожей на шее бешено пульсирует жилка, а ладони, зажатые между телами хищниц, были мокрыми от пота. Он висел в этом безумном вихре, пассивный, разбитый, объект, а не участник. Его мир сузился до жгучих прикосновений когтей, запаха крови, шерсти, диких, возбужденных рыков над ухом… И грешного тепла, растекающегося по телу вопреки здравому смыслу. Он ненавидел себя за этот всплеск счастья посреди кошмара.       Взгляд — это зеркало души, избитая, но вечная истина. Но что отражается в зеркале, когда душа разбита на осколки, когда надежда — лишь мираж в безводной пустыне отчаяния? Тогда взгляд становится окном в бездну. Саша открыл для себя эту самую бездну. Он стал этой самой бездной…       Симфония разбивающегося стекла, смешанная с хриплым воем и звериным рыком, внезапно оборвалась, словно кто-то выключил звук. Миг назад в баре бушевал хаос: в воздухе плясали стулья, столы содрогались от ударов. Теперь же повисла наэлектризованная, почти осязаемая тишина. Осколки пивных бокалов, словно рассыпанные самоцветы, отражали дрожащий свет одинокой лампочки над стойкой. Из-за перевернутого стола робко выглядывал перепуганный бармен, еще недавно виртуозно уклонявшийся от летящих предметов.       Бар застыл в оцепенении, наблюдая за сюрреалистическим зрелищем. Кто-то еще приходил в себя после недавней бури, а те, кто посмелее, с ужасом шарахались от стремительного вихря, в котором сплелись в единое целое лисица, волчица и, против своей воли, человек.       Чем завершится этот диковинный поединок? Кто выйдет победителем из этого безумного хоровода? И, главное, что станет с несчастной душой, затянутой в воронку этой абсурдной схватки за внимание? Ответы на эти вопросы тонули в густом, звенящем молчании, пока волчица и лисица, словно две первобытные стихии, не желая уступить друг другу ни пяди.       — Каин, это нормально, что я ему завидую? — прошептал Ник, кивая тревожный взгляд в сторону обеспокоенной крольчихи.       — Ник, — вторя парню, волк прошептал в ответ: — Ты чего, от реальности оторванный? Даже не лезь туда. Они тебя сожрут!       — Хватит стоять! Их надо остановить! — уверенно произнесла Джуди, устремляясь навстречу надвигающейся буре, но тут же замерла, почувствовав тяжелые ладони на своих плечах.       Два взгляда, полных нескрываемого трепета, будто умоляли ее. В унисон прозвучало следующее:       — Не вмешивайся!       Взгляд Джуди, словно испуганная птица, порхал между двумя хищниками, пытаясь выхватить из букв ускользающий смысл. Она ощущала смутное предчувствие: за этой яростной перепалкой скрывалась бездна, пока недоступная ее пониманию. Но как она могла оставаться безучастным зрителем, когда на ее глазах две, хоть и в прошлом, но подруги рвали друг друга на лоскуты?       Сквозь гул выпивших и звон переломанных костей, подобно надоедливому насекомому, пробивался настойчивый, пронзительный звук. Поначалу едва различимый, словно дуновение ветерка, он постепенно усиливался, превращаясь в зловещий крик, пронизывающий тело колючим холодом и пробуждающий глубинный страх. Это был вой сирены. Сигнал полицейской машины, рассекающий улицы города.       Вначале никто не обратил на него внимания, занятые зализыванием ран, помощью сильно пострадавшим товарищам. «Обыденный шум города», — подумали посетители, — «очередная скорая помощь или пожарная машина, мчащиеся на вызов». Но крик становился все громче, все ближе, и пугающая догадка пронзила разум всех: он направляется прямо сюда. К этому заведению, к ним. К тем, кто так или иначе был причастен к внезапной потасовке. Логичная мысль.       И пока все были отвлечены, внезапно Ани, чья сила позволяла ей ломать кости и выворачивать суставы, почувствовала, как ее стальная хватка ослабевает.       Человек, которого она цепко держала, внезапно стал другим. От него понесло дикой смесью: свежестью грозы после удара молнии и медной терпкостью крови. Мускулы под кожей вздулись, как стальные канаты под нагрузкой, напряглись до предела.       И — рывок!       Резкий, как удар хлесткой вьюги. Невероятный. Немыслимый.       Хруст!       Звук, похожий на ломающиеся дубовые сучья, эхом прокатился по бару, будто по глухому лесу.       Хватка Ани ослабла — не выдержала.       Тут-то Саша и выбрался. Не просто высвободился из стальных объятий — рванул прочь, словно сорвавшаяся с цепи собака в объятия долгожданной свободы.       Его скорость ошеломляла, как удар тока. В мгновение ока он отпрыгнул назад, оставив волчицу и лисицу в оцепенении.       В глазах Ани плескался вихрь: недоумение, смешанное с леденящим душу ужасом. Она узнала этот взгляд. Вспомнила. Ведь именно так, истекая кровью, на вид жалкий и побитый, совсем один, в темной подворотне, Саша рванул на них, демонстрируя чудовищную силу и скорость — несовместимые с тем жизнерадостным дурачком, каким он, по всей видимости, прикидывался в ее присутствии.       А сейчас… Он был совсем иным.       Человек стоял, тяжело дыша: грудь высоко вздымалась. В его глазах горело холодное синее пламя — лед и пожар одновременно. Он больше не был жертвой. Он стал чем-то иным, чем-то, что бросало вызов самой природе. И волчица чувствовала это. Она знала, что сейчас, здесь, она столкнулась с тем, чего никогда не должна была встретить. Но странное, щемящее чувство рождалось в глубине: ей нравилось это зрелище.       Лицо его перекроилось за миг — будто невидимый куратор стер прежний эскиз и вывел новый углем. Кожа побелела, словно подмороженный воск, потеряв всякую связь с кровью.       Глаза… Только что в них кипел ад страха и безысходности — теперь потухли. Зрачки сузились в булавочные головки, а на месте живого взгляда застыла непроницаемая гладь зимнего озера. Исчезло все: изумление, дрожь, страх, миг осознания — любая искра человечности. Осталась лишь маска. Безупречно холодная, пугающе отрешенная. Уголки губ сомкнулись в тонкую стальную нить.       Это была не просто пустота. Сознательное умерщвление эмоций — будто он захлопнул бронированный шлюз между собой и миром. И в этой мертвой неподвижности таилось нечто страшнее ярости.       Глядя на все это, понимаешь: прежний человек умер, а перед тобой пустой кокон, искусно скрывающий провал в ничто.       Но вдруг он просто моргнул… Один раз. И будто щелкнуло выключателем. Ледяная маска рассыпалась. К щекам хлынул румянец, глаза снова забегали, как перепуганные мыши. Перед ними стоял прежний Саша: вечно виноватый, слегка дурашливый и чертовски потерянный.       — Вы… — сухо проронил Саша. Но тут он моргнул, возвращая себе мимику, эмоции. — …Совсем охренели, черти ушастые?! Я вам что, игрушка какая?!       И вот, наконец, свет фар прорезал мутные стекла заведения. Скрежет тормозов, хлопки дверей и тяжелые шаги по направлению к входу. Игра окончена. Началась новая, гораздо более серьезная игра — с законом.       По периметру бара, призрачно сливаясь с клубящимся дымом и угрюмыми тенями, застыли немые изваяния — приспешники Ани. В полумраке их глаза, холодные и недобрые, поблескивали хищным отблеском, словно у стаи голодных гиен, высматривающих добычу.       Ани внезапно дернула плечом — резко, с сухим хрустом ломающейся кости. Сама себе вправила вывихнутую конечность, не дрогнув и мускулом. Ни тени боли не омрачила ее звериное лицо. Она пожала плечом, разминая лапу с невозмутимостью матерой хищницы, и мышцы под уродливыми шрамами заиграли, делая эти боевые трофеи живыми, пульсирующими угрозой.       И вдруг — БА-БАХ!       Не стук, не предупреждение — раскат грома среди ясного неба. Массивная дубовая дверь, иссеченная трещинами прошедшей битвы, взорвалась внутрь от сокрушительного удара.       Обломки, острые, как клинки, смертоносным вихрем ворвались в зал, подняв облако пыли и щепок. И на пороге, окутанные серебристой дымкой, словно воплощенный гнев Зверополиса, возникли две фигуры в синей форме.       Первой шагнула внутрь она, рассекая дым.       Офицер Рокси. Ее шерсть не просто черная, а чернее космической бездны, поглощающей свет, лишь глубоко в толще меха мерцали таинственные синие отсветы под мигающим светом уцелевших неоновых ламп.       Форма, ладно скроенная под мощный, рельефный торс, казалась второй шкурой бойца. Каждое ее движение — смертоносная грация сжатой пружины. От нее волнами исходила уверенность, замешанная на первобытной агрессии, готовой выплеснуться градом. Ее морда — маска из черного гранита, непроницаемая. Глаза — две узкие щели раскаленной стали, пронзающие хаос сканером.       Нога, в тяжёлом армейском берце, отправившая дверь в небытие, все еще пружинила от отдачи, мышцы бедра напряжены под тканью. Пальцы в черных тактических перчатках мертвой хваткой сжимали рукоять тазера, его дуло — черное, безжалостное око — было неподвижно, как стрелка сейсмографа перед толчком, указывая прямо в эпицентр бури, туда, где секунду назад кипела драка.       Следом, словно призрак из снежной бури, возникла ее напарница. Офицер Лили.       Ее белоснежная шерсть, идеально уложенная под лакированным кепи, казалась неземным сиянием в этом грязном пекле. Форма облегала стройный, но сильный стан с холодной элегантностью. Но в ледяных озерах ее глаз не было пламени, как у Рокси. Там читалась тяжёлая, как свинец, усталость. Усталость от бесконечных ночных дорог, от вечного смрада этого района, от тупого ритуала драк.       Лили вошла бесшумно, без театра, тазер в опущенной лапе, но палец — на спуске.       Взгляд скользнул по апокалиптическому пейзажу с выражением: «Снова? Я мечтала о чашке кофе…»       Профессионалка, отгороженная ледяной стеной, уже мысленно погребенная под ворохом будущих отчетов.       -И почему опять мы все ближе оказываемся к таким… культурным мероприятиям? — проговорила Лили тихо, почти в пространство, голос ее звучал хрипловато от недосыпа.       — Полиция! — голос Рокси, низкий, гулкий, как обвал в горах, рванул тишину, оставляя в ушах физическую боль и металлический звон. — Лапы за голову! На пол! Быстро! — Власть в нем была абсолютной, как приговор.       — Признайся, ты всю дорогу мечтала это выкрикнуть, — вставила свои пять копеек Лили, едва заметно качнув мордой, в ее усталом голосе прозвучал едва уловимый оттенок привычной иронии.       Бар, секунды назад кипящий последними углями злобы, окаменел.       Ани замерла, как изваяние, лишь красные глаза сузились в щелочку, полные холодной оценки, а белесые шрамы на морде резко выделились в полумраке. Дэш инстинктивно прикрыла собой Сашу.       Приспешники в тенях стали еще неподвижнее, слившись с мраком. Воздух наэлектризовался до предгрозового треска.       Луч света от фонаря, пробивший кроваво-красную неоновую дымку, выхватил из полумрака знакомые морды и… Лицо человека.       — Да вы издеваетесь… — выронила Рокси, ее гранитная маска дрогнула, губы искривились в злобном оскале, глаза сузились до опасных щелочек, полных немого вопроса и нарастающей ярости.       — Очень много вопросов… — глухо, с бесконечной усталостью в голосе, отозвалась Лили, ее ледяные глаза лишь на миг отразили тусклую неоновую вспышку, как предчувствие бессонной ночи. — Очень…       И пока в воздухе витала тишина с вкраплением неловкости, дверь в зале открылась и вышел довольный собой леопард. И на фоне тишины его голос звенел.       — Ну, я посрал!