Потерянная сестра

***

Даниэль совершенно не нравилась идея Клауса. Она сидела за барной стойкой, крутя в пальцах почти пустой бокал с коктейлем, и наблюдала краем глаз за тем, что происходило в дальнем углу зала. Гибрид и её брат пытали оборотня, чтобы выведать местоположение стаи. Крики пленника, сначала громкие и полные боли, теперь перешли в измождённые, хриплые стоны — он сдавался по кусочкам, но Клаусу этого было мало. Дани не хотела гоняться по всему лесу в поисках каких-то волков. Ей хотелось принять горячую ванну, выпить нормальный виски, а не этот дешёвый коктейль, и забыть всё, что произошло за последние недели. Стефану, конечно же, это тоже не нравилось, но он вынужден был угождать гибриду и держаться как можно дальше от Мистик-Фолс, чтобы Клаус ни за что не догадался, что Елена жива. «Жалкое зрелище», — подумала Дани, глядя на брата. Он всегда был таким — готовым жертвовать собой ради других, принимать на себя удары, брать чужую вину. Но теперь его жертвенность казалась ей не благородством, а глупостью. Стефан выглядел измождённым: под глазами залегли глубокие тени, плечи опущены, даже его идеальная осанка куда-то исчезла. Сколько недель он уже тащится за Клаусом, выполняя его приказы, убивая по его указке? Дани почувствовала укол жалости — и тут же подавила его. Жалость сделает её слабой. А слабой она быть больше не могла. Клаус вообще странный персонаж со своими замашками. Он выглядел безумным — этот блеск в глазах, эта лёгкая, почти беспечная жестокость, с которой он ломал чужую волю. Но Дани всё ещё помнила того самого Ника из Чикаго, тысяча девять сот двадцатых годов. Как такое забыть? Девушка продолжала делать вид, что не помнит, но сама в мыслях уже сотый раз прокручивала тот танец, который вскружил тогда ей голову. Она не могла поверить, что влюбилась в мужчину и таила его образ в своих воспоминаниях ещё следующие двадцать лет, если не больше, всего лишь из-за одного танца. Но зато какого… Лёгкое касание рук, его дыхание на её щеке, музыка, которая, казалось, играла только для них двоих. Никто больше не существовал. Весь зал, сотни людей, свечи, оркестр — всё растворилось, остались только они. И этот взгляд — глубокий, изучающий, обещающий. Тогда она сбежала. Испугалась. Не своих чувств — его. Потому что уже тогда знала: этот мужчина поглотит её целиком, если она позволит. Об этом она размышляла, сидя за барной стойкой и лениво потягивая коктейль. А в это время Клаус и Стефан пытали оборотня, переходя от слов к делу. Даниэль начала задумываться о прошлом, о своих поступках и действиях. Ни с того ни с сего — просто резко пришло в голову. Сейчас, смотря на Стефана, она вспоминала его слова. Ну и вправду, зачем она приехала сюда? Зачем потратила две недели на их поиски, проехала больше тысячи километров, спала в дешёвых мотелях, ела фастфуд на заправках — чтобы Стефан подошёл к ней и высокомерно спросил: «Что ты здесь делаешь?» И только сейчас Дани поняла, что она постоянно ныла им о том, как они её бросили. Как же унизительно. Вспоминая прошлое, до неё дошло: она всегда справлялась сама. Она дала отпор своим проблемам в шестнадцать лет, когда осталась совсем одна, и продолжала давать отпор в течение всей своей вампирской жизни. Охотники, пытки, проклятие, вечное бегство — она выдержала всё. Но как только появились братья, Даниэль резко стала беспомощной. В своём подсознании она сравнивала себя с той женщиной, которая становится слабой возле мужчин — не потому что они сильнее, а потому что она сама позволяет себе расслабиться. Но Дани не такая, даже если это твои братья. Доверие — это роскошь, которую она больше не могла себе позволить. Она поняла: ею просто пользуются. Столько лет она была им не нужна, а как только появилась — сразу посыпались просьбы. «Дани, найди выход из этой ситуации». «Даниэль, помоги Елене». «Дани, прикрой нас, пока мы будем спасать мир». Никто не спросил её: «Как ты? Нужна ли тебе помощь? Может, ты хочешь просто поговорить?» Как же она устала. Помогать тем, кто бросил её и не нуждался в ней. Когда она, наоборот, желала встретить их и просто сидеть рядом — молчать, смотреть в потолок, чувствовать, что она не одна. Ей не нужна была помощь, ей нужны были они. Её родные. А она им — нет. Она важна им только потому, что приехала. Если бы она этого не сделала, о ней не вспомнили бы ещё лет сто, а может, и больше. Зачем им сестра, когда есть двойники? Кэтрин, Елена — бесконечная череда лиц, ради которых Сальваторе готовы на всё. А собственная кровь — так, приложение. Прервав цепочку мыслей, Дани снова посмотрела на Стефана и поняла: если выбор падёт на её жизнь или жизнь Елены, один из братьев точно выберет не её. Как это было в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом, так будет и сейчас. Деймон спас бы Елену, даже если бы для этого пришлось перешагнуть через её тело. Стефан — тоже. Она для них — сестра, да. Но сестра, о которой они вспоминают, когда им что-то нужно. Главная цель — снять проклятие и добиться своего самосовершенствования. У девушки больше нет желания помогать братьям и их компании, потому что они делают только то, что сами хотят. Она не намерена жертвовать собой ради чужих для неё людей. Хоть братьев она и любит — это чувство никуда не делось, как бы она ни старалась, — но провела с ними всего шестнадцать лет своей жизни, а прожила она более ста сорока. Довольно большая разница. Она больше не нуждается в них. Наконец-то она это поняла с кристальной ясностью. Наоборот, она может использовать братьев и их привязанность к Елене в своих целях. Она до сих пор помнит, как Деймон испугался, когда она начала угрожать Бонни убийством Елены. Испугался по-настоящему — в его глазах был животный страх. Значит, рычаги давления есть. Пусть братья думают, будто она всё простила. Так будет легче для всех. Но разве такие предательства просто прощаются? Разве Дани должна забыть всё через месяц проведённого вместе времени? Ну уж нет, такое не забывается и не прощается. Простить — значит обесценить собственную боль. А свою боль она научилась ценить. Травма Даниэль больше не груз, а источник силы. Она привыкла быть одной, и именно это — её преимущество. Никто не сможет ей никак угрожать, если у неё не будет близких людей. И ей не за кого хвататься, но и никто на свете не увидит её слабой и беззащитной. Это сделало её ни от кого не зависящей. Холодной. Расчётливой. Именно такой, какой она всегда должна была быть. Даниэль должна быть готова пожертвовать братьями ради своей цели или будущего. Как они сделали это когда-то. Разве она хуже? Разве она не может отплатить им той же монетой? Она считает это вполне справедливым. Ну, или же, когда им понадобится её помощь, она просто отвернётся. Она не знает, насколько сильно Деймон будет её презирать, насколько сильно Стефан разочаруется. Но как она могла забыть всю эту обиду и делать вид, что ничего не произошло? Все эти годы она несла это в себе — боль, гнев, чувство ненужности. Простить всё за пару недель? Не дождётесь. Она поняла: должна забыть про Стефана, забыть про помощь и сделать то, что важно ей. Снять проклятие. И с этого момента это её единственная цель в жизни. Вся эта цепочка мыслей неслась в её голове около пятнадцати минут — показавшихся ей вечностью. Хотя порой она отвлекалась на мужчин или крики оборотня, она всё время возвращалась к своим размышлениям. И с каждой секундой становилась всё мрачнее и мрачнее. Какой же глупой, жалкой и доверчивой она была. Хоть она и мягкохарактерная по своей сути, но это не значит, что она тряпка. Воссоединение семьи сделало её какой-то не такой. До их встречи она была жёстче, циничнее, быстрее принимала решения. Может, гормоны повлияли? Может, в ней всё ещё живёт та шестнадцатилетняя девочка, которая верит в сказки? Но одно она знала точно: семья делает её слабой, а значит, она ей не нужна. Семья — это иллюзия безопасности, которая на самом деле делает тебя уязвимым. А уязвимость — это смерть. Под эту мысль она странно и жутко ухмыльнулась. Точный план действий она ещё не разработала, но знала точно: она оставит Стефана с Клаусом, в наказание, а сама договорится с Клаусом и исчезнет в закат на некоторое время. Она ещё не знала цену крови гибрида, но была готова торговаться. У неё есть, что предложить. И она не собиралась продешевить. Она снова посмотрела на парней. Они почти разговорили того паренька — он оказался крепким орешком, но под натиском гибрида и вампира сдавался по кусочкам. Даниэль поняла, что ей нужно действовать, пока есть время. Она встала со стула, допила коктейль и отставила бокал на стойку. Её движения были плавными, но уверенными — такими, какими они становились, когда она принимала решение. Она направилась к ним, по пути вытирая капельку возле уголка рта тыльной стороной ладони. В каждом её шаге чувствовалась решимость — не та, что была раньше, когда она умоляла или оправдывалась. Теперь это была решимость хищницы, которая пришла заключать сделку на своих условиях. Она подошла к Клаусу вплотную — так, что он не мог её игнорировать — и ткнула его в плечо указательным пальцем. Гибрид повернулся к ней слегка удивлённо — видимо, не думал, что она захочет с ним говорить, тем более так активно. Но через секунду на его лице появилась та самая наглая ухмылка, которую Дани ненавидела и… которая её завораживала. Чёрт бы побрал эти ямочки на щеках. — Что такое, воронёнок? — его ухмылка стала ещё шире. Он произнёс последнее слово так, будто пробовал его на вкус — медленно, смакуя, растягивая гласные. Дани непонимающе уставилась на него с неловкой улыбкой — она не знала, как реагировать. Стефан за спиной Клауса слегка напрягся, его плечи поднялись, но в разговор он не вступал. Только наблюдал, испепеляя сестру взглядом, в котором читалось: «Что ты творишь?» — Прости, что? Воронёнок? Ты меня сейчас птицей обозвал? Клаус сделал вид, что обиделся — нахмурился, даже надул губы, хотя в глазах прыгали смешинки. — Во-первых, птичка, я тебя не обозвал, а назвал. — Он поднял палец, изображая учителя. — Твоя внешность очень напоминает ворона. Ты не заметила? Чёрные, глубокие глаза — в них можно утонуть. Волосы цвета тёмного каштана — как перья в солнечном свете. А твоя смуглая кожа… прекрасна. — Он говорил это так, будто перечислял достоинства редкого произведения искусства, и каждое его слово зачем-то отзывалось в груди Дани тёплой волной. — Во-вторых, тебе неприятно? Если так, я могу называть тебя по-другому. Например, двуликая, еретик… или… — он сделал паузу, шагнул ближе и понизил голос почти до шёпота, — маленьким забытым воспоминанием. Он ухмыльнулся — открыто, нагло, зная, что она всё помнит. Эти слова повисли в воздухе, нагретом от напряжения. Даниэль сделала вид, что не услышала последней фразы, хотя её сердце — глупое, воскресшее на миг — сделало кульбит. И Клаус, конечно, услышал этот ускоренный стук. Поэтому сейчас он стоял и улыбался во всю рожу, довольный собой. Девушке хотелось стереть эту улыбочку, но она понимала: так его кровь не получишь. Она вступила в игру. — Называть меня никак не надо. — Дани скрестила руки на груди, принимая вызов. — У меня есть имя — Даниэль Лилиан Сальваторе, младшая. Можешь звать Дани или Лилиан. Как хочешь. — Она выдержала паузу. — Но я тебе не девочка на побегушках, чтобы у меня было прозвище. Иначе я буду называть тебя королём, но не волков, а говна! С каждым словом её ухмылка сползала — она понимала, что играет с огнём, переходит все мыслимые границы. Но теперь она будет защищать себя, даже если придётся сжечь мосты. — А хотя знаешь что? В силу твоего возраста я буду называть тебя Великий и Ужасный. — Она сделала шаг назад и окинула его оценивающим взглядом — от плеч до пояса и обратно, медленно, намеренно провокационно. — Это больше подходит — сразу понятно, что ты у нас не из молодых, старикашка. Она цыкнула языком и чуть приподняла бровь, ожидая реакции. Клаус перестал играть. Его улыбка исчезла, лицо стало серьёзным, почти мрачным. Дани подумала, что перегнула палку — и, честно говоря, ей стало немного не по себе. Но отступать было некуда. Он приблизился к ней — медленно, хищно, с грацией тысячелетнего охотника. Их носы оказались в пятнадцати сантиметрах друг от друга, и он слегка наклонился, чтобы смотреть сверху вниз, буквально нависая над ней. — Что тебе надо, ведьма? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, и этот звук вибрировал где-то в груди Дани. Дани выдержала его взгляд, хотя внутри у неё всё трепетало. Такое расстояние между ними вызывало не отвращение — совсем другие чувства. Ник сейчас был не в настроении играть, поэтому не рассматривал её, когда она так близко. Но она ощущала всё иначе. Она рассматривала его лицо: заметную щетину, придающую ему опасный шарм; голубые глаза, словно океан в шторм, влекущие за собой, обещающие бури и тихие гавани; губы идеальной формы, которые так хочется попробовать — мягкие или жёсткие? Какой он был тогда в Чикаго? Она не помнила. Или не позволяла себе вспоминать. Каким бы плохим парнем он ни был, она всегда будет в его власти — хотя бы чуть-чуть. Он вызывал в ней желания, которые она раньше не испытывала ни с одним мужчиной. Желания, которые пугали её до чёртиков. Дани взяла себя в руки, поняв, что откровенно пялится на него. Она моргнула и сделала вид, что просто поправляет волосы. — Надо поговорить, прямо сейчас. — Ну так говори, — в его глазах всё же зажглись искорки — он заметил, заметил всё. И это раздражало. — Не здесь. — Она окинула взглядом помещение — бар, несколько пьяных посетителей, тело оборотня. — Мне нужно поговорить с тобой наедине. Клаус улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Поиграл бровями, а затем взял её за руку — не грубо, а почти нежно. Его пальцы переплелись с её, и от этого простого касания по коже побежали мурашки, а в низу живота разлилось тепло. — Пошли, — сказал он и повернулся к Стефану, не отпуская её руки. — Стефан, следи за ним. Если дёрнется — можешь делать с ним что хочешь. Но чтобы был жив. Брат провожал их обеспокоенным взглядом — слишком долгим, слишком напряжённым. Дани почувствовала, как его взгляд сверлит спину, но не обернулась. Она не должна была показывать слабость — ни перед Стефаном, ни перед Клаусом. Они отошли от главного зала и свернули в коридоры для персонала — длинные, плохо освещённые, с облупившейся краской на стенах и запахом старого табака. Рука Клауса на удивление была мягкой и тёплой — в отличие от его души. Он не торопился, вёл её уверенно, но без лишней суеты. Они шли около двух минут в полной тишине, нарушаемой только их дыханием и отдалённой музыкой из бара. Наконец, он остановился возле двери запасного выхода. Коридоры бара были выполнены в глубоких тёмных тонах — почти чёрный, с редкими тусклыми лампочками. Это придавало месту таинственности и тревоги. Они были абсолютно одни. Картина вызывала в девушке странные, липкие эмоции — смесь страха, предвкушения и чего-то ещё, чему она не хотела давать название. Особенно когда он, не спрашивая разрешения, прижал её к стене и навис сверху. Всё случилось почти мгновенно: одно движение — и её спина коснулась холодной, шершавой поверхности, а его руки легли по обе стороны от её головы, замыкая ловушку. Клаус стоял так близко, что она чувствовала жар его тела через ткань своей тонкой футболки. Дани замерла. Её разум кричал: «Остановись, что ты делаешь? Ты пришла за кровью, а не за этим!» Но тело отвечало иначе — оно плавилось, поддавалось, тянулось навстречу. Она смотрела на его губы. А он смотрел на неё — пристально, жадно, словно видел впервые. Его дыхание — тёплое, с лёгким привкусом виски — скользило по её щеке, по шее, заставляя кожу покрываться мурашками. — Ты хотела поговорить? — спросил он хрипло, чуть наклонив голову. — Я слушаю. Но вместо ответа Дани смотрела в его глаза — и тонула. В этой синеве, в этом холоде, который почему-то обжигал. Она забыла, зачем пришла. Все её грандиозные планы, холодные расчёты, решение больше никогда не поддаваться чувствам — всё рассыпалось, как карточный домик от одного лишь его присутствия. Клаус, видимо, тоже пал слабостью. Он не начинал разговор, не торопил её. Его руки опустились на её талию — медленно, почти благоговейно, будто он боялся спугнуть. Пальцы рисовали невидимые узоры на тонкой ткани её футболки, то сжимая, то расслабляясь, то скользя выше, к рёбрам. Он ждал. Или испытывал её. Или просто наслаждался моментом — своим преимуществом, её растерянностью. Дани чувствовала, как её сердце — глупое, неубиваемое сердце — колотится где-то в горле. Она понимала, что должна остановиться, сказать что-то резкое, оттолкнуть его, напомнить себе, кто он есть. Но вместо этого её рука сама поднялась и коснулась его щеки. Она провела пальцами по щетине — жёсткой, тёплой, живой. Клаус прикрыл глаза на секунду, и этого оказалось достаточно, чтобы все её барьеры рухнули. Она потянулась к нему сама — не дожидаясь, пока он сделает первый шаг. Их губы встретились — сначала невесомо, пробуя, спрашивая разрешения. Это не было похоже на дикую страсть, которую она представляла. Это было что-то другое — долгое, выстраданное, накопленное за десятилетия. Поцелуй углубился, стал жёстче, требовательнее, но в нём не было грубости — только отчаянная, всепоглощающая жажда. Одна его рука вцепилась в её волосы на затылке, откидывая голову назад и открывая доступ к шее. Другая — с железной хваткой прижала её к себе, стирая последние сантиметры между ними. В этом движении не было ни капли галантности — только неутолённая жажда, вырвавшаяся на свободу. Дани ответила с той же дикой энергией. Её пальцы впились в его плечи — не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Ногти врезались в ткань его дорогой кофты. Она чувствовала под пальцами каменные мышцы — Клаус был подобен статуе, ожившей и охваченной огнём. Он рычал ей в губы — низко, глухо, и этот звук, вибрирующий и животный, отзывался где-то глубоко в её животе, заставляя внутренности сжиматься. Её собственные руки блуждали по его телу — по широкой спине, по напряжённым бицепсам, спустились ниже, скользнули по твёрдому животу и замерли на поясе джинсов. Клаус замер на мгновение, а потом издал такой звук — смесь стона и рыка, — что у Дани подкосились ноги. Она чувствовала его желание, твёрдое и неоспоримое, прижатое к её бедру, и это заводило её до умопомрачения. Ей нравилось, какую власть она над ним имеет, даже сейчас, даже когда он доминирует. Нравилось, что этот древний, могущественный гибрид, который не боится никого и ничего, сейчас дрожит от её прикосновений. Она улыбнулась сквозь поцелуй — победно. Клаус отстранился на долю секунды, чтобы посмотреть на неё — и, увидев эту улыбку, усмехнулся в ответ. Глаза его горели золотом и синью одновременно, зрачки расширились, под ними проступили тёмные вены — вампирская природа рвалась наружу. Затем он наклонился к её шее — сладкой, пахнущей чем-то цветочным, фруктовым и опасным одновременно. Его губы скользили по коже, оставляя влажные дорожки, покусывая, затем зализывая укусы языком. Дани запрокинула голову, вцепившись ему в волосы, и тихо застонала — не в силах сдержаться. Они ещё долго насыщались друг другом — поцелуями, касаниями, дыханием. Мир сузился до точки их соприкосновения — губ, рук, бёдер. Стены, казалось, пульсировали в такт их сердцам. Никто из них не хотел останавливаться. Но реальность ворвалась резко — глухой удар из соседнего помещения, где остались Стефан и пленный оборотень. Клаус замер, уткнувшись лбом в её плечо. Его дыхание было тяжёлым, сбитым, горячим. Дани чувствовала, как дрожат его руки — или это её собственные трясутся? — Мы должны… — начала она тихо. — Ничего мы не должны, — перебил он, поднимая голову. Смотрел в упор — и в его глазах плескалось такое же смятение, как и у неё. Словно он сам не ожидал, что всё зайдёт так далеко. Он заправил выбившуюся прядь ей за ухо, провёл большим пальцем по скуле — невесомо, почти нежно. — Ты хотела о чём-то поговорить, — напомнил он — не ей, а себе. Чтобы вернуть контроль над ситуацией. Дани отстранилась через силу — буквально заставила себя отклеиться от него. Она провела рукой по волосам, приводя себя в порядок, поправила сползшую бретельку бюстгальтера. — Да. — Голос её прозвучал хрипло, и она прочистила горло. — Во-первых, этот поцелуй… — Она запнулась. — Он ничего не значит. Я не планировала. — Планировала — не планировала, — Клаус усмехнулся, но без привычной насмешки. Его голос был низким, почти ласковым. — Он случился. И это не случайность, Лилиан. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Она проигнорировала его слова — сделала вид, что не слышала. — Во-вторых, я решила оставить Стефана здесь. С тобой. Клаус удивлённо вскинул брови. Он отошёл от неё на шаг, скрестил руки на груди и прислонился спиной к противоположной стене — теперь они снова были на расстоянии, но воздух между ними всё ещё искрил. — А вот это уже интересно, — сказал он медленно. — Я слушаю. Дани выпрямилась, поправила одежду и посмотрела ему прямо в глаза. Она пересказала свою новую позицию — холодно, коротко, без лишних эмоций, как доклад. Она сказала, что оставляет брата в наказание за предательство, что устала быть им нужной только тогда, когда от неё что-то требуется. Что она больше не пешка в их игре с их новыми друзьями. Клаус слушал внимательно, не перебивая, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение — и даже восхищение. — А что они сделали тебе? — спросил он, когда она замолчала. — Времени рассказывать нет, — отрезала Дани. — Потом, если захочу. — Тогда что тебе нужно от меня? — Клаус чуть наклонил голову. — Раз это не освобождение Стефана. — Мне нужна твоя кровь. — Она сказала это прямо, глядя в глаза, без тени смущения. — Не для ритуала или от укуса оборотня, нет. Мне нужно снять проклятие Беннет. Кровь гибрида — один из ингредиентов. Свою я использовать не могу — она поглощает магию, а мне нужно, чтобы заклинание сработало. Клаус помолчал. Его лицо стало непроницаемым — холодная маска древнего политика, торгаша, который никогда не делает ничего просто так. — Моя кровь не бесплатная, — наконец произнёс он. — И легко её не получить. Даже за поцелуй. Надеюсь, ты это понимаешь. — Понимаю. Поэтому я согласна выслушать твои предложения. — Дани сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. — Ты знаешь, кто я. Сильная ведьма. Сильный вампир. Еретик — это не просто слова. Я могу быть преданным союзником, если человек этого заслуживает. И я умею хранить тайны. Но! — она подняла палец. — Твоей марионеткой я не буду. Приказывать мне не получится. И Стефану — ни слова о нашем разговоре. Он не должен знать, что я здесь по своей воле. Клаус поднял руки, показывая, что сдаётся. Но в глазах плясали чёртики. — Пока я ещё не знаю цену, — сказал он. — Но я придумаю. Ничего извращённого, не бойся. — Он улыбнулся — и это была его обычная, опасная, обворожительная улыбка. — Наверно. — И ещё, — Дани уже взялась за дверь, но на пороге обернулась. — То, что сейчас было — забудь. Это больше не повторится. — Конечно, — ответил он слишком легко. Слишком быстро. Слишком с хитринкой в голосе. Она не поверила ни единому его слову. И, судя по его взгляду — он и не собирался держать обещание. Если уж он чего-то хотел, то обычно добивался своего. А он явно хотел её — и не только как союзника. Дани вышла в главный холл, чувствуя на спине его взгляд — жаркий, собственнический, обещающий продолжение. Стефан ждал её возле стойки, и лицо его было мрачнее тучи. — Что ты ему сказала? — спросил он, не скрывая подозрения. — Ничего важного, — Дани села за стойку, не глядя на брата, и жестом подозвала бармена. — Ещё один. — Потом повернулась к Стефану и добавила холодно: — Просто договариваюсь о будущем. Она не солгала. Но и не сказала правды. Впервые за долгое время она играла на своей стороне — и это чувство пьянило сильнее любого алкоголя. Даже сильнее его поцелуя. Стефан смотрел на неё, и в его глазах читалось беспокойство. Но он не задал больше ни одного вопроса. А Дани сделала глоток виски и подумала: Пусть гадают. Я сама решаю, как жить.