Бывший оркестр Бильзе

Лео бормочет что-то торопливо, воодушевлённо, совсем не замечает того, как сам запинается и затем, осознавая это нелепое упущение — искренне и громко смеётся. И смех этот, наверное, не стоит сравнивать со звучанием колокольчиков или высокими ладами скрипки — их нужно воспринимать, как нечто более приближённое и обыкновенное. А Мадара не может. Он дурак, безоговорочный тупица, который настолько сильно беспокоился о людях близких к нему, что в конце концов ранил чуть ли не каждого первого, своей глупой опекой. О таких людях говорят, как об эгоистах, последнем зле, а Лео, этот идиот, называет его хорошим и пишет ему очередной музыкальный шедевр, с которым обязательно выступит в ближайшее время, да ещё и на всю публику заявит: «Эту композицию я посвящаю своему близкому другу! Микеджиме Мадаре!» — и всё, что останется ему, Микеджимаме, только с широко раскрытыми глазами глядеть из-за кулис. — Лео-кун, тебе следует отдохнуть, — замечает Мадара, понижая громкость своего голоса. Когда Цукинагу бессовестно захлёстывает вдохновение, он точно теряется и путается во всём мире, что окружает его. Он с головой ныряет в это бескрайнее, просторное море новых композиций и пишет, пишет и пишет, да так много и так с чувством, с расстановкой, что затем оказывается совершенно опустошён! И, когда нуждается в подзарядке, лениво растягивается возле коленей Микеджимы, чтобы позднее прикрыть глаза и уснуть, неловко сворачиваясь калачиком, чтобы и дальше ощущать тепло чужого тела. И Мадара, конечно, позволяет ему это. — Лео-кун? — окликает ещё раз. Они сталкиваются взглядами и, кажется, искрятся даже. У Лео глаза яркие-яркие, как изумруды блестят, и они такие чистые, насквозь пронзающие своей искренностью, которую он каждому слушателю своей музыки безвозмездно отдаёт. Мадара, с ног до головы перемазанный в чужой крови, тушуется и чувствует себя беспомощным и уязвимым. Микеджима уверен, он выглядит жалким и ничтожным. А Лео, вот дурак, обязательно воспротивится, если кто-то заметит это вслух. Это, наверное, и принято считать «любовью», которая образуется только на искренности чувств и обоюдно растущих желаний по отношению друг к другу. Мадара улыбается немного неловко, неуверенно, но знает, что даже так он передаёт мизерную часть своего тепла Лео в ответ, а Цукинага и рад чувствовать, что его любят, что его жаждут и лелеют. — Хорошо… — шепчет Лео в ответ. — Я хочу написать тебе песню! — Прямо мне? — Мадара посмеивается. — Прямо тебе! Ты ведь такой чудесный, Микеджимама. Уч-чу! ~ Он обращается к нему ласково. Полюбовно называет: «Микеджимамой», а затем радостно бросается на шею, чтобы стиснуть в объятиях, и целует бесстыдно, торопливо, но настолько чувственно, что Мадаре даже немного совестно. Весь мир, наверное, останавливается в фильмах именно потому, что такие сцены, как эта, вызывают чересчур бурный поток эмоций и выбивают напрочь все ненужные и тревожные мысли из головы. Мадара выдыхает. Лео перебирается на его колени, обвивает руками шею и обнимает, жмётся носом к носу и жмурится, как маленький ребёнок, который пытается извиниться за глупую выходку. Микеджима дурак тоже, поэтому простить Цукинагу — считает делом первостепенной важности. Хотя он, в общем-то, никогда всерьёз на Лео и не злится. За исключением тех случаев, когда Цукинага вновь оказывается на распутье, уязвимый и обезоруженный, он позволяет другим стрелять в себя снарядами, убивающих в нём личность — и не противится. Улыбается измученно, отчаянно, но до конца стоит на трясущихся ногах, чтобы затем выдать: «Ну, ты ведь в порядке, верно? Всё хорошо, если меня убьют. Ты только, это, себя не позволь сломать!»; и Мадара почувствует злость. Он почувствует гнев, комом встающий в его горле. Затем — отчаяние, выбивающее из него рациональное мышление. И, в конце концов, он захочет уничтожить всё то, что вредит Лео. Ошибки прошлого встают ужасными тенями над Мадарой, и повторять их вновь он не намерен. И тогда, когда Микеджима вновь стискивает зубы, чтобы подавить свою глубоко зарытую в землю сторону, пропитанную кровью недругов и всех тех, кто намеревался навредить и ему, и его друзьям, и даже возлюбленному — его вновь окликает Лео. Цукинага, по правде говоря, издаёт только шумный выдох, и прижимается губами к щеке Мадары, зажмуриваясь крепко, но даже это заставляет его «проснуться». Откликнуться, потянуться ко всему тому безграничному, бесконечному свету, который ему дарует Лео, и жадно охранять его, словно он сторожевой пёс. Нарушать всю ту идиллию нежности, ласки и заботы — не хочется. — Глупый… Мадара шепчет, в ответ прижимается губами к губам и прикрывает глаза. — Хороший такой, но глупый. Лео чувствует себя таким счастливым, таким окрылённым этой самой любовью, что напрочь забывает обо всём. Мадара, наверное, забывает обо всём тоже. Они смеются тихо, и говорят тоже тихо, шёпотом. Но даже так, эти едва различимые слуху звуки, кажутся оглушающими. И сердце бьётся в грудной клетке нещадно быстро, чертовски сильно ударяется о кости и вызывает такое странное, такое непонятное чувство, что вполне можно было бы и потеряться! Цукинага вновь заливисто хохочет и целует его в обе щеки, тыльные стороны ладони. Щекочет своим смешком и в конце концов ластится, нежится, трётся макушкой о плечо и походит всем этим на кота. У Мадары домашних животных отродясь не было, только у сестры, но даже с ней он проводил не так много времени сейчас, как раньше. А Лео, он искренний, он настоящий и безвозмездный. Постоянно говорит о Руке с таким воодушевлением, вдохновением, что в конце концов кажется, что если Микеджима не остановит его, он просто утонет во всём том бесконечном желании творить, а затем останется полностью истраченным и опустошённым. Мадара останавливает только тогда, когда действительно необходимо. Ведь нарушать идиллию искусства у творца — смертный грех, прописанный кодексом Моцарта. Лео его, по правде говоря, любит очень. Но признаться в этом — не может! Всё же, он ведь остаётся его «Врагом», соперником по цеху! И, кажется, тем самым вечным двигателем, который ослепляет его с немыслимой скоростью. — Я хочу творить… — шепчет в забвении Лео. — Ты можешь, — кротко кивает Мадара, мягко поглаживая щёку Цукинаги. — Последнюю песню и отдыхать, договорились? А Лео счастливый, одухотворённый, подрывается с места и торопливо бежит ко всему множеству партитур, наугад вытягивая ещё пустой листок, чтобы заполнить его новым шедевром.