Пыль, звёзды и другая сторона

      Каменные глыбы, обрушившиеся на лагерь, обозначали не только страшную смерть Вольфа Эдмундса.       Но и кое-что еще.       И это что-то не давало покоя.       Есть закономерности, которые стоило бы при риске смерти обнаружить сразу, как правила игры, соблюдая которые — выживаешь. Эти правила стараются узнать все, хоть раз оказавшиеся в смертельной опасности, исследователи, первооткрыватели и первопоселенцы, оказавшиеся в одиночку на других планетах.       Базовый лагерь Эдмундса ожидаемо не совпал с местом изначального приземления: значит, расположение его случайным не было.       Как, черт побери, можно было выбрать для поселения место, которое представляет сейсмоопасную зону такой степени?..       Местность была, между тем, равнинная, только к западу немного холмилась, и вообще, данные первоначального картографирования, осуществленного еще при первом приближении к красноватой планете, показывали, что поверхность близка к идеально-ровной, точек выше трех километров не было в принципе. Что могло быть тому причиной? Сверхстабильная орбита в пределах досягаемости Гаргантюа, особенности формирования планеты, специфика состава ядра или мантийного тела?       Как среди равнины мог случиться каменный обвал?       Можно было шутить, что принесло ветром. Но климат с ветрами такой силы однозначно опасен для поселенцев, и Вольф бы никогда не подал сигнал о... Амелия вдохнула поглубже и поправила маску с фильтром, вспомнив, откуда-то из прошлой жизни, о докторе Манне. Может, ветра не так уж важны, когда речь идет об атмосфере, пригодной для дыхания земным формам жизни.       Но «пригодный для жизни» — совершенно не значит «комфортный» или «хоть немного похожий на дом».       Здесь ничего нет. Потенциал огромен, но нет ничего вообще — органики так исчезающе мало, так скудно насыщен кислородом воздух. Без скафандра лучше не покидать боксов: давление в норме, а вот температура, особенно по ночам... Тяжелые водяные взвеси с пылевыми примесями означают постоянную необходимость в фильтрах; зато конденсаторы, для удобства объединенные в комплекс, обеспечивают при должной нагрузке количество воды, которого могло бы хватить для любых нужд большой исследовательской станции. Такой, которой изначально планировалась, и которая была целью миссии.       Отвал из каменных глыб, некогда похоронивших под собой базовый лагерь Вольфа Эдмундса, становился с каждым днем все выше, по мере того, как КЕЙС, не без посильной помощи Амелии, разгребал завал. Но вопросов меньше не становилось. По структуре и форме куски породы не походили на обвальные, слишком уж... разнородные, что ли. Да и где нынче та гора, с которой они могли обрушиться?.. Самые крупные выглядели обветренными, без острых углов и сколов. Быть может, это все-таки ветер?..       На кону стояла судьба уже второго лагеря, тоже помеченного на картах «Эдмундс», правда, с индексом «2». В первый раз пришлось переносить все постройки и станции ближе к подветренной стороне холмов, когда стало понятно, что бури с порывами здесь бывают не слабее марсианских, а холмы остаются надежными визуальными ориентирами в любом пылевом урагане.       И все-таки это был не ветер. За семнадцать разной степени силы бурь, которые пережило их с КЕЙСом маленькое поселение, гора камней с места расчистки лагеря Вольфа никуда не двинулась, следовательно...       — Этих показателей недостаточно для статистики, — скрежетал КЕЙС, и Амелия была уверена, что робот просто пытается ее успокоить.       Впрочем, переживать, кроме версий о гибели Вольфа, было о чем: дни исследований утекали как песок сквозь пальцы; значит, все меньше времени оставалось на обустройство нового лагеря, в котором можно было бы запустить основные мощности и приступить к дальнейшей части «плана Б».       Можно было бы. Если бы их ресурсы были неизменны, и команда миссии прибыла сюда полным составом. Но Амелия Брэнд была одна; теперь, помимо собственного выживания, она одна должна была принимать решения.       Что будет разумнее: начать разворачивание основного лагеря до завершения отладки систем снабжения энергией и водой, что позволило бы сэкономить ресурсы и скорее перейти к системе циклического воспроизведения энергии, воды и пищи, или подождать до завершения основного этапа исследований?       Возможно ли повторение этого обвала?.. Что будет, если новый катаклизм обрушится на их новый лагерь?.. Если это произойдет, они обречены: сил и ресурсов восстановить все у одного человека и одного робота уже не будет.       Чудовищная радиация при проходе поблизости от Гаргантюа повредила значительную часть обшивки будущих модулей лагеря, большинство генераторов, которые находились поблизости от взрыва при попытке доктора Манна проникнуть на «Эндьюренс», оказались утрачены безвозвратно или работали на небольшой процент от изначальной мощности. Наверное, их можно было бы исправить, нужно было пробовать. Но каждый раз, приступая к починке под руководством КЕЙСа, Амелия понимала, что не справится.       И от этого хотелось сдаться.       Тьма и пустота. Вокруг и внутри — страшная тяжесть поглощала надежду и выбрасывала ее из забытья, когда приходили ночи.       Она так мало спала в последние недели. Сразу после приземления посадочного модуля с «Эндьюренс» на планету Эдмундса ее почти лихорадило: не находила себе места. Кипучая жажда деятельности и гложущее чувство обреченности подстегивали и гнали скорей обустроиться, обеспечить минимальную безопасность, достаточную для собственного успокоения. Но потом — постепенно, исподволь, — появилась апатия, постоянное ожидание гибели сгладило переживания и обвило коконом безразличия ко всему.       Сны, когда все-таки приходили, становились все более беспокойными. Она засыпала под утро, перед самым восходом Гаргантюа, на одной из нижних коек в жилом модуле. Когда-то — в прошлой жизни, — здесь было место Ромилли. Но теперь ей было все равно, и чужие вещи были так же безразличны, как и камни на окрестных холмах. Какая теперь разница? Дыхание смерти коснулось здесь всего, почему она должна была стать исключением?       Бессилие и обреченность. Рано или поздно это случится.       Поэтому не было смысла превышать показатели минимального жизнеобеспечения. Основная энергия от исправных генераторов, подключенных к солнечным — конечно, не солнечным, но производное от «Гаргантюа» она не придумала, а все, что предлагал КЕЙС, звучало из рук вон плохо, — батареям отправлялась на поддержку модуля-2 с генетическими образцами популяционной бомбы.       Откладывая до лучшего момента самое важное — принятие решений, она тратила дни на бесполезные занятия. Разглядывание камней, составление карт, ландшафтных, погодных, карт планетного окружения, карт звездного неба: оно здесь было совсем другим, и от этого хотелось кричать от безысходности.       Так далеко от дома.       Возможно, она бы и кричала. Однако робот был всегда рядом. Каждое утро ей полагалось измерять биопоказатели и передавать их на жесткий диск КЕЙСа. Артериальное давление, температура, болевые ощущения, показатели веса... Иногда она чувствовала себя хомячком или подопытной крысой. Но с этим приходилось смиряться, ведь заметить, как начинается какой-нибудь дисбаланс было ее первой и основной задачей, доверенной — для объективности, — роботу.       Миссия не закончена, пока она жива.       Еще оставался криопод. Его могильный холод обещал обманчивую надежду на долгий сон, отдых от трудов и слабый проблеск, мол, когда-нибудь...       Ложь. Никто. Никогда.       Когда-нибудь она совсем устанет от черного солнца и светлых ночей, от незнакомого неба и чужого дома, она уляжется в него — спать, установив показатели жизнеобеспечения на едва превышающие минимум выживания.       Это притяжение пустоты ее пугало. Она инстинктивно держалась поодаль, стараясь лишний раз не смотреть в том направлении. Каждый раз старалась отвлекаться. Только не сейчас, не сию секунду. Пока теплится жизнь, пока еще можно что-то придумать...       — Доктор Брэнд. — КЕЙС редко беспокоил ее ночью. В целях сохранения оптимального физического и эмоционального состояния единственного взрослого члена экспедиции вида «человек» это было позволено роботу только в исключительных случаях.       Было светло. Точнее, было достаточно света, чтобы ориентироваться, и биолог бы сказал, что это плохо; что земные организмы не смогут к такому приспособиться. Но все тот же биолог, поразмыслив, сказал бы, что, если эти самые организмы захотят выжить, они обязаны будут измениться и приспособиться. Всегда менялись, буднично заметил про себя разбуженный роботом биолог.       КЕЙС закончил с разбором завалов, открыв вход в бывшее жилище Эдмундса.       — Вы не желаете заглянуть?       Робот вовсе не был сентиментальным: он был всего лишь слишком большим и неповоротливым для полузаваленного помещения. Значит, придется ей.       Амелия осторожно шагнула внутрь, склонившись под прогнувшимся и проржавевшим до дыр потолком. Прорехи в металле пропускали свет, но его было отчаянно мало, чтобы рассмотреть подробности. Поколебавшись секунду, она включила портативную лампу.       Луч, дрогнувший вместе с рукой, зашарил по стенам, покрытым пылью. Выхватил из темноты жилой отсек, переполз к зияющей пустоте взорвавшегося когда-то внутреннего генератора. Пустота отливала странной, иррационально пугающей темнотой. Возможно, просто так причудливо падал свет.       Внутренние генераторы были очень нелепой задумкой, так уже давно не строили, но когда-то он отвечал требованиям безопасности. И, наконец, криопод Вольфа. Совершенно неповрежденный.       Открытый, покрытый пылью изнутри и снаружи.       Пустой.       Не думая о вредных пылевых взвесях, Амелия подняла защитный щиток шлема и стянула маску-фильтр. Прерывисто всхлипнула. На коже оседала морозная испарина. Где он?..       — Его здесь нет! — Ей казалось, что она кричит. Но голос был едва слышен. Все остальное не имело значения, и ничто из того, что она могла обнаружить, не было теперь важнее. Значит, Вольф Эдмундс не был погребен во время гибернации, не подвергся обвалу или другому катаклизму. Может ли быть такое, что лагерь был завален, и он просто не смог вернуться в него... Быть может, где-то еще на этой планете есть его следы. Как распознать их? Как искать? Как подать сигнал?       Пустой, неповрежденный криопод в каких-то десяти футах от разрушенной генераторной?       Погруженная в размышления примерно такого толка, Амелия направлялась к выходу, когда ее остановил предупреждающий сигнал от двери. КЕЙС требовал внимания.       — Доктор Брэнд, осветите центральную часть модуля, пожалуйста. Там, где вы стоите. Амелия подняла фонарь высоко над головой, настолько, насколько позволял продавленный внутрь, покрытый оранжевой пылью потолок. Послышался сигнал фотоанализатора — КЕЙС зафиксировал нечто интересное прямо у того места, где находилась Брэнд.       — Ты что-то нашел?       — Да. Но это потребует расшифровки — очень плохая видимость.       Небо постепенно светлело, близился рассвет. Внутри помещения проступили очертания предметов, первобытный страх темноты и неизвестности немного отпустил. Тьма в углах, впрочем, осталась прежней.       Паника проходила постепенно. Обострившиеся навыки охотника и собирателя нашептывали, что подсказки должны были быть где-то здесь. Или не подсказки, а просто что-нибудь, что могло пролить свет на последние годы жизни Вольфа. Возможно, на его последние минуты.       И на пустоту криопода.       Два ноутбука, покрытых слоем засохшей глины и пылью, перекочевали в манипуляторные блоки — «руки» — КЕЙСа. Один с логотипом НАСА. Второй без опознавательных знаков, вероятно, личный.       — Надеюсь, это не будет расценено потомками как разграбление, — приветствовал ее на выходе КЕЙС.       Взгляд Амелии выразил достаточно. Хорошо, что роботы умеют немного понимать мимику эмоциональных и уязвимых существ.       Она окончательно выбралась наружу и повторила, серьезно и доверительно, совершенно не отдавая себе отчет, насколько дрожат губы:       — Его там нет.       Неповоротливая с виду машина откатилась от входа в разрушенный жилой модуль и по левую руку от доктора Брэнд «пошагала» к основному лагерю. Амелия молчала, погруженная в лихорадочный бег мыслей пополам с предположениями, гипотезами и невероятной надеждой.       Торопиться было некуда. Незнакомые звезды в вышине тускнели и пропадали.       Черное солнце, солнце нового мира поднималось над горизонтом.

***

      Разница между роботом и человеком стиралась в масштабах их одиночества. Теперь это стало совсем очевидно: машина обладала достаточной автономностью, чтобы принимать решения. Анализировать. Творить, насколько позволяли возможности. Быть собеседником.       Спасать от мучительного, окончательного сна в капсуле.       Принимать решения... Невозможно было перестраивать модули бесконечно. Единственная оптимальная конфигурация была утрачена вместе с некоторыми конструкциями, разрушенными во время спасательной операции на планете Манна. И все остальное было только допустимо, со всевозможными ухищрениями.       Быть может, Вольф так же, как и они сейчас, пытался найти приемлемые варианты выживания, для этого покидал лагерь. Может быть, исследовал планету. В конце концов большая часть была поверхностно картографирована довольно успешно, очевидно, что он этим занимался многие годы. Значит, сумел продержаться достаточно долго. И потом, все места и маршруты его перемещений по планете были хорошо задокументированы. Нет оснований полагать, что он погиб где-то в экспедиции вне базового лагеря.       Пришлось снова возвращаться к документам.       Все протоколы миссии «Лазарь» находились в отличной сохранности. Будто для нарочно для истории составлялись. Первая же миссия через кротовую нору выглядела удивительно подготовленной.       Она все еще неплохо помнила и предварительные испытания, и запуск, и отслеживание двенадцати кораблей миссии «Лазарь». С интервалом в сутки и четыре часа они отрывались от стартовой площадки, унося в открытый космос и полную неизвестность дюжину самых выдающихся.       Отчаянно смелая, дерзкая, выдающаяся миссия. Шанс на успех — один на несколько миллионов.       И тем контрастнее: сухо, рационально и безэмоционально выглядели эти протоколы в подборках у Эдмундса. Амелия достаточно хорошо знала Вольфа, чтобы быть уверенной в том, что тот никогда бы не отправился в такой долгий и опасный путь, если бы его не влекли совершенно потрясающие открытия. Неужели только это?.. Очень смущало то, что нигде не было никаких черновых записей. Набросков. Амелия очень надеялась, что все эти записи они с КЕЙСом найдут на компьютерах Эдмундса. Может быть, это помогло бы обнаружить живые, пусть обрывочные, пусть непроверенные теории.       Третьи сутки продолжались попытки дешифровки записей на «рабочем» ноутбуке Вольфа. Носители информации были повреждены, произвольно или нет, понять уже не представлялось возможным. Но если бы Эдмундс хотел их уничтожить, то почему не расправился с самой машиной?.. Когда все попытки оказались исчерпаны, Амелия дала разрешение на работу со вторым устройством.       КЕЙС снова и снова восстанавливал заряд и приступал к выводу бесконечных полос на мониторы.       Однажды он даже попробовал обратиться за помощью к человеку.       — Пароль? — Амелия пару мгновений прикидывала, каковы могут быть варианты. — Нет, я не знаю пароля.       Попытки взломать код ни к чему не привели. КЕЙС потребовал ее отпечаток пальца. Возможно, ему удастся сконструировать варианты. Удивившись изобретательности робота, Амелия протянула руку к анализатору.       Ничего, однако, подобного не потребовалось. Отпечаток большого пальца Амелии и был ключом.       И ни один не удивился: КЕЙС не умел, а доктор Брэнд не успела: медиафайлы начали воспроизводиться автоматически, и из ретрансляторов КЕЙСа послышался голос Вольфа, тяжело узнаваемый, с треском помех и странной тональностью, но человеческий голос, такой мучительно знакомый:       — Здравствуй, Амелия.       Доктор Брэнд пошатнулась. Захотелось поискать опоры — она положила обе ладони на столешницу, впиваясь глазами в монитор.       Откуда он знает, что она слышит его? Паническая мысль, что сумасшествие — вот оно, совсем рядом.       Голос, тихий и поскрипывающий, наполнил помещение без остатка, и Амелии почудилось, что она тонет в реальности, проваливаясь куда-то под, в темноту, искрящуюся снопами распадающихся частиц. Пытаясь отдышаться, захлебываясь в собственном недоумении, лихорадочно размышляла:       «Какова вероятность, что я схожу с ума?..».       С другой стороны, почему бы, собственно, и нет? Насколько было бы проще признать, что это все липкий бред, что ей все это снится, что она давно в гробнице криопода, и все это мучительные сны, только и всего.       И это никогда не закончится.       — Если ты это слушаешь, значит, эксперимент завершен. Я не смог справиться с этим. Ты — смогла.       Какой, господи, эксперимент?..       Голос в ретрансляторах сменился. Металлический контральто «АСЕТ», робота Вольфа, начал обратный отсчет. Амелия застыла, полагая, что смотрит на следы давно разыгравшейся трагедии. Но на сигнальной панели КЕЙСа загорелся индикатор. Восемнадцать. Семнадцать.       Черт!..       Она рванула соединительный провод, понимая, что эти две машинки вполне могут оказаться частями устройства самоликвидации. Заметалась в поисках второго, безвозвратно нерабочего с логотипом НАСА. Конечно, она не успела. В тот же момент, когда на индикаторе КЕЙСа погас сакраментальный «ноль», взрыв прогремел, но вовсе не там и не так, как ожидалось.       Столб пламени, пыли, песка поднялся на месте нулевого лагеря, окончательно уничтожая все следы присутствия Вольфа Эдмундса, его загадочных экспериментов и пустой капсулы криосна.       Обессиленная, Амелия опустилась на пол, прямо рядом с КЕЙСом. Мир пошатнулся и поплыл в мареве красной пыли. Призрак безумия подступил из темноты, но, оскалясь на размеренно мигающие строки на мониторах робота, не осмелился приблизиться. Осталось закрыть глаза и пожелать себе скорой безболезненной смерти. Беспамятства. А еще лучше — чтобы ничего этого не было. Вообще ничего.