Травяной настой от интернета

***

      Белые кружевные шторы пропускали ужасно яркий свет, который работал, в отличие от будильника, безотказно. Милош уже проснулся, но вылёживался, наслаждаясь этой сладкой привилегий, которой суждено удостоиться лишь в деревне, прежде чем встать. Перевязанная нога тоскливо поскуливала, но кровь уже остановилась, и он мог кое-как нелепо передвигаться по дому. Мог ходить – это главное. Значит, и на педали он тоже мог нажимать.       Пора уезжать.       И так пришлось задержаться на несколько дней. Не только из-за ноги.       На подкорках души Милош надеялся, что местный знахарь ещё появится. Если не придёт навестить, то хотя бы за баночкой. Но тот так и не объявился.       Милош спустил с кровати сначала здоровую ногу, а потом подтянул раненную. С кухни доносилась бабушкина возня. Казалось, она сутками на пролёт оттуда и не выходила. Он с усилием поднялся и пошёл посмотреть, что она там делает.       – Доброе утро.       – Ааа… – Напевно протянула она вместо приветствия. – Ты уже встал.       Бабушка сидела на низеньком табурете и чистила картошку. На плите кипел чайник. На кухонной столешнице стояли ничем не прикрытые блины,  а рядом с ними та самая злополучная баночка. Пустая.       Милош стащил один блин, предварительно свернув его трубочкой, и, сунув  в рот, стал наводить чай.       – Ба…       – Прожуй, а потом говори.       Милош спешно проглотил откушенный кусок и закашлялся. Бабушка хмуро на него глянула, всё ещё не разгибаясь, и он поспешил отмахнуться, показывая, что справится. Наконец, он громко прочистил горло и хрипло спросил.       – Мазь закончилась?       Бабушка ополаскивала руки в ведре, очищая их от прилипшей кожицы картошки и лишних брызг.       – Нет, но нужно вернуть её до нашего отъезда.       Милош взял чайник и подвинул приготовленную бабушкой заранее кружку.       Бабушкины слова – простые и спокойные, отчего-то больно его кольнули. Вспомнилась вежливая улыбка местного знахаря, так контрастирующая с общей отстраненностью. Тот всем видом старался от него отгородиться, но, между тем, в противовес ненароком принюхивался. Так они в разговоре ни к чему и не пришли – ни друзья, но и не враги. Неопредёленность раздражала и подсознательно давила. Так что Милош знал, что если уедет, так и не поладив с омегой, то себе этого не простит и в городе аж до следующего сезона будет мучаться, гадая, выпадет ему шанс или будет уже слишком поздно – омега-то хорошенький.       «Я и не говорил, что люблю гостей» – так он тогда сказал, но для Милоша его слова прозвучали скорее как вызов. Такой колкий язычок ему даже нравился.       Милош покосился на освобождённую баночку на столе и взвыл, когда  струя кипятка из чайника вильнула с кружки ему на пальцы.       – Иди ты, – Бабушка поднялась и замахнулась на него тряпкой. – Сядь. Сама налью.       Милош, обсасывая обожженную кожу, послушно отошёл.       – Я сегодня схожу к нему, – обозначил он скорее для себя, чем для бабушки.

       ***

      Последние августовские деньки радовали солнцем, и за них ещё много чего нужно было успеть. Течка, которая чуть было не загубила ему конец сезона, так и не пришла – вероятно, он просто спутал её с сильной усталостью или простудой. День другой он ещё думал о том, что просто переволновался рядом с нездешним альфой примерно своего возраста. Запах нового знакомого был слишком сильный и насыщенный, он   окружал, словно сетью, и потом ещё долго отголосками следовал шлейфом – так и норовил прилипнуть. Одна мысль о том, чтобы быть меченным Лелю была чужда и противна. Очень уж много и хорошо предостерегала его бабушка от таких альф подальше держаться.       «Быстрее бы он уехал и дорогу сюда забыл» – Думал Лель в ту бессонную ночь, когда вернулся от дома Марты, а после успокоился и вовсе забыл нежеланного знакомца за повседневной работой и суетой. Некогда ерундой голову забивать – нужно к осени готовиться.       Он вставал с петухами и первым делом шёл справляться по хозяйству. Живности у него всего ничего – маленькая худая козочка, да курей с десяток, а вот ягоды, деревьев и грядок – не пересчитать. Как с весны природа пропитание даёт себе накопить вдоволь, так до самой поздней осени и работаешь, чтобы зиму пережить, а потом всё заново. И отдыхать некогда, да и нечего!       Лель прихватил деревянный ковшик и хлопковую застиранную тряпку и вышел в занимающийся день. Его встретил розовый прохладный рассвет. Маленький дворик ещё наполняли причудливые тени леса. За хаткой чернел покосившийся сарайчик – там жила коза и куры, на большее места  не было. Изначально планировалось, что сарайчик временным будет, но по итогу таким он и остался.       Ноги в тонких самодельных сапожках из телячьей кожи бесшумно ступали по протоптанной тропинке. Трава росой быстро промочила штанины. Дверь сарайчика давно перестала закрываться плотно – не выдержала столько лет перемены сезонов, когда то жарко, то холодно и слегка разбухла, поэтому, чтобы закрывать и открывать, приходилось применять силу. Здесь пахло сеном, животными и сыростью. Крыша с годами прохудилась, поэтому приходилось то тут, то там ставить вёдра, а когда он не успевал, наученная живность сама искала угол посуше.       «Нужно накрыть сено, пока дожди не пошли, а то всё пропало» – напомнил себе Лель и пошёл к заспанной козе.       – Доброе утро, Крапинка.       Крапинка не спеша поднялась и отряхнулась от сена, после чего вытянула жилистую шею, подставляя пятнистую морду под ласки и принюхиваясь. Лель погладил её по щеке и сел на корточки.       Разбухшая дверь поскрипывала и пропускала сквозняк, так что за время дойки от поясницы к шее не раз пробегали мурашки.       «И всё-таки это не дело» – разгибаясь с полным ковшиком молока, вздохнул Лель.       Куры во главе с красным гордым петухом столпились у двери. Тот с видом вожака возмущенно повернул голову на Леля, отчего его висячий гребешок колыхнулся совсем как чёлка.       – Сейчас выпущу.       Петух пристально наблюдал за каждым его шагом, кокоча что-то топчущимся возле него курицам. Гордый и самодовольный вожак стаи – альфа. А курицы – вертлявые омежки. Наверное, перед этим городским тоже всячески угождают и  хвостиком бегают, вот он все глаза и проглядел на него, потому что ждал того же. А он не станет за ним бегать!       Лель толкнул и придержал дверь, и всё это столпотворение заторопилось по своим очень важным делам.       Свежий воздух пахнул в лицо, и только тогда Лель понял, как разозлился и разалелся, когда горящие щёки обдал прохладный утренний ветерок.       « Нет мне до него никакого дела. У него в городе омег пруд пруди», – Лель замахнулся на петуха ногой, чтобы тот отошёл с дороги, и быстрым шагом пошёл к дому.       В их деревне-улице человек с каждым годом становилось меньше – осталось домов пятнадцать жилых, не больше. По большей части альфа тогда оказался прав,  практически все местные – пенсионеры, а остальные или семьи разных лет, занятые по местности или в соседней деревне, или отпрыски-лодыри, которым лучше и вовсе не показываться. Ровесников тут и не было, бывало они на лето приезжали, но Лель с ними не общался. У него дел много, да и не поймут они его совсем. Когда он помладше был, то тайком от бабушки пытался с кем-нибудь из сезонных подружиться. Даже будущи детьми те смотрели на него странно, так что Лель сразу понимал, что от них отличается – одет странно, как объясняли дети, хотя сам омега ничего странного в своей одежде не видел – выстиранная, удобная, по размеру. Если и удавалось с кем-то зацепиться, то продолжалось это очень недолго – либо бабушка ругалась, когда узнавала, что он с кем-то познакомился, либо дети узнавали, кто его бабушка. А дальше сплошные обзывательства и издёвки. Все они такие, городские, ничего не понимают. И Милош этот не исключение, а потому и думать о нём даже незачем.       С этими мыслями Лель как в тумане зашёл на кухню-веранду, чтобы перелить молоко в баночку и вымыть ковшик, а потом поспешил обратно к сараю – яйца собирать.       Восемь яиц – неплохо, учитывая, что курицам несколько лет. Он одно за другим переложил в ковш и чуть не выронил последнее, когда услышал странный грохочущий шум – с таким Дмитрий, альфа из жёлтого дома, трактором-комбайном вспахивал поле. Шум практически сразу прекратился, но в сердце Леля закралась тревога. Ничего к его хатке подъехать не могло – тропинка извилистая и узкая, практически весь год грязь сплошная, но такой грохот так близко он слышал впервые.       Когда он вышел на улицу и прищурился, вглядываясь в даль дорожки, ведущей в деревню, то сразу понял, что что-то не то – то ли тень, то ли силуэт. В любом случае оно двигалось, навстречу или нет  – непонятно, но двигалось странно. Кто-то медленно ковылял к его дому и оглядывался, цепляясь за кусты и ветки. Высокий и длинный. Руки у груди держит – что-то несёт.       «Видать помощь нужна кому-то срочно» – на самом деле Лель не знал, что и думать. Человек этот на Дмитрия никак не тянул – ну фигурой, ни походкой, а у другим и грохотать так нечем.       Лель просто стоял и ждал, когда сущность незваного гостя прояснится. Первым всегда приходит запах, а потом человек – от носа ничего не скроешь.        По давящим доминирующим нотам в запахе сразу стало понятно, кто его гость по вторичному полу. Альфа озирался, словно не знал, куда идти и куда смотреть, но явно искал его, а ещё прихрамывал так, что на такое посмотришь – и самому становится больно. Ещё до того, как знакомый сосновый аромат до раздражения всколыхнул все фибры души, Лель понял, что это Милош. Сейчас в деревне только он здесь неместный.

      ***

      Милош со скоростью улитки прыгал и скользил на машине по всем ухабам местной недодороги, которая из ужасного по качеству асфальта сначала перешла в щебенку, а потом и вовсе в грязевое месиво. Колеи скользили то в одну, то в другую сторону, так что, чтобы не съехать в кусты или овраг, требовались стальные нервы и прекрасная сноровка – ни тем, ни другим он не обладал. Тот слой грязи между одной колеёй и другой  часто проходился по брюху, шкарябая днище машине и отбивая зад альфы.  Так ко всему прочему Милош заметил, что чем ближе подъезжаешь к лесу, тем импровизированная дорога становится уже, будто и не ездит туда никто и никогда.       Само по себе это было странно. Вся улица-деревня и несколько соседних знали, что у леса знахарь живёт. Бабушка рассказывала, что его хатка стоит  как бы отдельно – ни в лесу, но и не в общей деревне. Так, духи его от людей оберегают, а он их.  Не ходить к нему люди не могли, он тут ближайшая служба медицинской и не только помощи как-никак. Такого, чтобы в ближайших деревнях машин не было, быть не могло, да он и в бабушкиной деревне не одну видел – как минимум трактор и два отечественных внедорожника. Выходит, к нему просто не принято подъезжать было по местным предрассудкам или личному желанию хозяина, раз дорогу до сих пор не накатали?       Так или не так, а Милош явно не желал выяснять, что и почему, и первым свою машину тут гробить тоже не хотел, поэтому припарковался чуть дальше последнего дома на улице и вытащил всё добро в знак благодарности, которое до омеги надо теперь было ещё как-то дотащить.       С одной пустой баночкой возвращаться было нельзя, тем более, если хочешь произвести впечатление и наладить контакт. Вот и принято было решение за сладким съездить. Ближайший магазин оказался аж в соседней деревне, и Милош потратил драгоценные полчаса на дорогу туда и обратно. Ассортимент там представлен был ужасно грустный, но свежий тортик выудить всё же удалось – повезло, что с самого утра приехал, ещё за полчаса до открытия.       Ещё неделю назад Милош бы над собой просто посмеялся, узнай он, что пройти меньше, чем половину километра с тортом и глиняной баночкой станет для него самым настоящим испытанием.       Больная нога, которая практически неделю отдыхала без нагрузки, всё утро упорно боролась со сцеплением, так что ходьба  – буквально изощрённый способ добить её окончательно.       Трудно торопиться, когда не знаешь, куда идти. Приходилось смотреть под ноги и оглядываться по сторонам, разыскивая небольшую хатку. Кусты по обеим сторонам от протоптанной закаменелой грязевой дорожки стояли с его рост, а некоторые из них так и норовили колючими веточками рвануть  за рубашку.       Шиферную крышу низенького деревянного домика он увидел не сразу. От чужих глаз его старательно скрывали кусты и деревья, за которые ты мог поклясться, что ещё минуту назад их тут не было. С таким раскладом, хочешь - не хочешь, а  поверишь, что лесные духи оберегают своего проводника и это место.       Домик огораживал ни разу некрашеный деревянный заборчик. С виду он едва доходил до талии. Перемахнуть через него – плёвое дело. Домик стоял как бы на опушке, а  дальше покосившийся сарайчик и распаханные грядки. Этакая сказочная деревенская глубинка.       Скрипнула на петлях покосившаяся дверь сарайчика, из-за угла пёстрым разномастным потоком выбежали куры – посмотреть, что случилось. Петух заозирался и, вытянув шею, громко кукарекнул, от чего по спине альфы побежали мурашки. Из сарая вышла  знакомая стройная фигура.  Милош ещё был слишком далеко, чтобы кричать, но поднял руку с баночкой, когда омега чутко замер и посмотрел в его сторону.

  ***

      Утренний ветер колыхал подол рубахи и, поддувая,  дорожкой мурашек пробегал по загоревшей за лето коже. Лель было хотел обнять себя, но вспомнил про ковшик с куриными яйцами, который всё ещё держал, и прижал его к себе ближе. Альфа приближался, и уже с такого расстояния было видно, что тот что-то держит в руках, ещё до того, как он поднял руку вверх в неуклюжем приветственном жесте.       Лель ответил ему не сразу, подождал, пока тот сравняется с началом деревянного заборчика, который едва доходил альфе до бёдер.       –Какими судьбами пожаловал, городской?       – Да вот, – он кивнул на громоздкую прозрачную коробку, которую  прижимал к себе, и протянул вперёд глиняную баночку из-под мази. – На чай хоть пустишь?       Сосновый запах теперь кружил вокруг него хороводы. Альфа остановился у калитки и, слегка склонив голову, ждал, впустят его или нет. Лель бы не впустил – нечего тому тут делать, но, с другой стороны, он с таким трудом сюда дополз,  а теперь разворачивать его обратно без передыха. Словно бы прочитав его мысли, альфа  переступил с ноги на ногу, но тут же зажмурился и вернул центр тяжести обратно на здоровую ногу.       «И не с пустыми руками ведь», – и действительно же было интересно, что в коробке. Ему в знак благодарности приносили хлеб, молоко, яйца, яблочные пироги, а вот такого ещё никогда.       – А в коробочке у тебя что?       Альфа неловко улыбнулся, отчего на его лице проступили ямочки,  и глянул на свою ношу. Его смуглые щёки, подобно спелому яблоку, разрумянились.       – Торт. Как раз поэтому я про чай и спрашивал. – Он хмыкнул и покосился на ногу, а потом опять поднял на него вдумчивый глубокий взгляд. – Ты же спас меня как-никак. И вот ещё, – он  приподнял баночку и  ловко покрутил её, любуясь тем, как первые солнечные лучи разукрасили глину. – Возвращаю, как и обещал.       Разгоняя ногами любопытную птицу, Лель  пошёл ему на встречу. Калитка устроена совсем не хитро, и любой желающий мог сунуть руку через забор и спустить крючок с зацепки, чтобы войти, но городской мог и не догадаться, да и руки у него сейчас заняты.       – Так уж и быть. Проходи. – Переняв ковшик в одну из рук, Лель спустил крючок и придержал отварившуюся калитку. – Живее. Куры выбегут.       Альфа виновато заковылял быстрее, отчего сердце невольно сжалось. Внутренняя омежья сущность просила Леля не быть с ним таким жестоким, но горделивый характер и бабушкины предостережения вынуждали быть начеку. Не будь у того больной ноги и коробки с гостинцами, ноги бы его за забором не было.       Лель вернул крючок на место, стоило гостю зайти, и первым пошёл по протоптанной дорожке к дому. Краем глаза он видел, как альфа с интересом осматривается. Видать, всё ему тут в диковинку.       – Чай я не обещаю, но молока налью. – Предупредил Лель, пропуская того в дом. Уже по взгляду стало видно, что альфа его не понял, застопорился на пороге и нахмурился, не сообразив, что ответить. Тогда Лель терпеливо пояснил. – Лето ещё. Нет смысла печку утром топить. Солнце воздух прогреет, а в хате духота. Так тебя молоко устроит?       Тот скомкано кивнул и прижался к стенке, странно переминаясь на месте. Только потом Лель сообразил, что он так разувается – пятка о пятку снимает шнурованную белую обувь.  От того, что он прошёлся по лесу и двору, на ноги налипла грязь, смоченная росой. На месте Марты, никуда бы он его так не пустил, тем более по утреннему лесу шататься.       – Так проходи. Я за утро тут уже натоптал. – Лель видел, что тот опустил взгляд, изучая его самодельные тонкие сапожки из телячьей кожи. – Потом полы помою. Идём. – И не дожидаясь его,  прошёлся по веранде.       Альфа молча следовал за ним.       – На стол ставь.       Столика на кухне было два. Большой деревянный,  на котором он сушил травы и готовил, и маленький, предназначенный как раз для того, чтобы редкий гость мог присесть и выпить чай. На него-то омега и махнул, когда распорядился тем, чем альфе занять руки, а сам засучил рукава и, переложив яйца на тряпку, сплошь испачканную соками трав, набрал в ковшик воды и принялся по очереди их перемывать от помёта, чтобы потом сложить в корзинку, спрятанную в укромном прохладном месте.       Альфа промелькнул за его спиной и уселся на шаткой табуретке с сидением, обитым кроличьей шкуркой.       – Нож есть?       Лель мокрой рукой перекинул хвост  за спину и даже обернулся на такую наглость. Неужели городской думает, что он совсем живёт в каменном веке?       – Есть. В ящичке посмотри, вместе с ложками. – И принялся перекладывать яйца в корзинку под столом, больше на него не отвлекаясь.       Печка находилась в центре хаты, так чтобы тепло равномерно разносилось по дому, но веранда всегда оставалась холодной, поэтому так и сложилось, что она использовалась для хранения продуктов и готовки.       Поле того, как Лель управился с яйцами, он прошёлся достать расписные металлические кружки из старенького облупившегося буфера и, вернувшись к столу, разлил по ним утреннее молоко.       Альфа распечатал коробку и, откинув её прозрачную часть, резал названный торт на равное количество кусочков. Лель не любил сладкое, а внутреннее чутьё подсказывало ему, что это именно оно, но тем не менее попробовать городскую причуду всё-таки хотелось, да хотя бы из любопытства.       Бабушка его любила печь пироги с ягодами и фруктами, так что  он наелся их за жизнь столько, что уяснил своё отношение со сладким  раз и навсегда. Но торт на сдобные пряные пироги похож не был. Вот сам собой тогда другой вопрос и напрашивался.       «На что же он тогда похож?», – Рот быстро наполнился слюной при мысли о еде, и Лель спешно сглотнул.       Альфа, видимо, по привычке поднёс маленький ножик ко рту, чтобы его облизать, но Лель ловко ударил его по рукам. Тот виновато вытаращился на него, так и застыв, как получил.       – Нельзя. Примета плохая. – Объяснился Лель и подвинул кружку к тому ближе, нехотя извиняясь за грубость.       – А вот как, – отстраненно протянул тот и отпил молока. – Домашнее?       Лель невольно отвёл взгляд, когда альфа слизнул молочную пенку с верхней губы, но, сообразив, о чём его спросили, гордо кивнул.       – Да. Утреннее. Вкусно?       Тот с улыбкой кивнул и, в свою очередь, подвинул к нему торт.       – Теперь твоя очередь. Я за него воевал всё утро.       Лель покачал головой,  при этом не спуская глаз с угощения.       – Угощайся. Я ещё успею.       Тот покорно отломил вилкой небольшой мягкий кусочек и отправил его в рот, с интересом разглядывая импровизированную кухню. Лель отпил молока и попытался проследить, что конкретно так его заинтересовало. Так они вместе спустились взглядом по двойной раме деревянного окна к столу, застеленному некогда белой тканью, испещрённой пятнами, которые уже не выводились. Лель неловко отвёл взгляд, а тот задержался, казалось, вглядываясь в каждую мелочь.       – Что? – Лель отставил ополовиненную кружку на стол и насупился. Он был готов защищаться за каждого паучка или пылинку, если это понадобится, но альфа только покачал головой и смешливо заулыбался, демонстрируя ему всё те же румяные щёки с ямочками.       – Интересно у тебя тут. Необычно. Я как в сказку попал.       – Не думаю, что сказки передают грязь и смрад скотного двора. – Тот был до того наивным, что Лель фыркнул. Он готов был поклясться, что альфа и представить себе не мог, как тяжело трудиться весь год, чтобы пережить зиму.       – А я совсем не про это. – Легкомысленно ответил тот так, будто и не заметил насмешки в свою сторону. – У тебя тут лес кругом. Воздух чистый и свои продукты.       – Я и одежду сам шью, – пожал плечами Лель. – И что с того?       Пасмурно синий взгляд альфы теперь задержался уже на нём, он скользил по вышитой рубахе, простым льняным штанам и сшитым по ноге сапожкам на плоском ходу. Лель видел, как от любопытства раздувались его ноздри, внюхиваясь в звериную омежью суть. Ему вдруг показалось, что альфа наклонился ближе, отчего непослушное сердце забарабанило, как у загнанного зайца, и он подхватился, схватив с хозяйским видом ближайшую тряпку.       –Некогда мне тут с тобой болтать. Дел ещё гору переделать надо. – И, отвернувшись, принялся протирать и так чистую столешницу. Оставалось только надеяться, что его собственный запах не передал  глупого страха и смущения.       – А что за дела? – Альфа  из-за стола так и не поднялся.       В его голосе читался ребяческий интерес, так что омега даже не сомневался, что тот наблюдает за его действиями.       Лель швырнул тряпку на столешницу и развернулся, присев на самый край и оперся об него руками.       – Сарай у меня валится. Козу почистить надо. Огород на зиму убирать потихоньку. Хватает. – Пальцы как заведенные поглаживали шершавую деревянную поверхность, но загрубевшая кожа практически ничего не чувствовала. Руки у него были рабочими, не омежьми. С другими руками тут не выживали.       – Так, давай я помогу. Ты только покажи, что делать, – не без доли гордости вызвался альфа. Лель даже мельком глянул на него, сдержав ироничный смешок.       «Он и поможет? Да как же!» – Лель покачал головой и окинул  оценивающим взглядом, даже не пытаясь скрыть, что очень в этом сомневается.       Альфа же распетушился, старался показать себя в лучшем свете.  Плечи выпрямил, чтобы шире казались, приосанился, подбородок  выше поднял и глаз не отводил. Так уверен в себе, что и не переубедишь его, одним словом. Подумал бы хоть, что он сможет сделать в неудобной городской одежде и с больной ногой!       Нога невольно заставляла обращать на себя внимание и его, и альфу.  Лель видел, как тот то и дело хмурится, то подтягивая её поближе, то полностью вытягивала. А ну-ка пройти столько на своих двоих!       Само обстоятельство, что альфа его ослушался, злило и саднило душу всякий раз, стоило взгляду Леля невольно зацепиться за его ногу, пускай и мельком. Не слушается и себе же хуже делает, а ему волнуйся.       «Это только потому, что  я за него отвечаю, потому что я его лечил» – напомнил себе Лель, силой отводя взгляд, чтобы не таращиться, и столкнулся со спокойным и выжидающим взглядом альфы.       – Что ещё? – Лель насупился. Тот выглядел таким невозмутимым, что становилось не по себе. Ещё и  эти треклятые синие глаза – точь-в-точь небо перед  грозой!       – Так покажешь, с чем там помочь надо?       – Тебе-то куда, болезный! – От такой непробиваемой упрямости Лель только всплеснул руками. – Нога заживет, тогда приходи. А сейчас марш отсюда! Больно засиделся.       В синих глазах заискрились смешливые лучинки, и альфа заулыбался.       Лель невольно фыркнул и кинул тряпку на деревянный подоконник.       Видите ли, его прогоняешь, а он над тобой смеётся!       – Хорошо! – Тот согласился и поднялся. Вот так легко. – Только ты мне фронт работы покажи, чтобы я всё обдумал и подготовил.       Лель поджал губы и  заметил, что опять вертит в руках тряпку. Ей он на альфу и махнул.       – Пошли уже. Не отстанешь ведь.       И альфа, молчаливо улыбаясь, послушно пошёл за ним.       Лель отогнал кур, скопившихся у крыльца, и повёл гостя к сараю. Они остановились  так, чтобы было видно и  шиферную крышу с прорехами и покосившуюся тяжёлую дверь.  Альфа молчаливо оглядывал «фронт работы». Лицо его вмиг стало крайне внимательным и серьёзным – ямочки исчезли, а глаза потемнели.       – Крыша протекает, – объяснил Лель, в который раз оглядывая откладываемые недоделки. Стало даже немного совестно за то, что он такой плохой хозяин, раз не уследил за сараем, а значит и за своим хозяйством.  Да и вообще выговориться захотелось, раз слушают. – Дверь разбухла. Она старая очень, её поставили, ещё когда бабушке хату эту строили.       Альфа кивнул, то ли его объяснениям, то ли своим мыслями. Когда же он отвлёкся от сарайчика и снова посмотрел на Леля,  лицо его  светилось от тёплой и мягкой улыбки.       – Я что-нибудь придумаю. Только вот…, – он невольно покосился на ногу, – …тебе придётся подождать до следующего лета. Я сессию сдам и к тебе вырвусь.       Лель только отмахнулся.       – Да куда там, я же пошутил. Ничего мне от тебя не надо.       – А я возьму и приеду. Обещаю.       Лелю только и оставалось, как неопределенно передёрнуть плечами.       – Поступай, как знаешь.       Пока они шли до калитки, он ещё пару раз ловил на себе взгляды альфы, тот явно искал повода заговорить ещё о чём-нибудь, но Лель отчего-то делал вид, будто упорно этого не замечает. Он просто остановился у забора и, откинув крючок, распахнул калитку и ещё раз его пожурил.       – Быстрее выходи, куры выбегут. – И, когда альфа спешно заковылял быстрее, притворяя за собой калитку, Лель всё-таки добавил. – Спасибо за гостинцы. И не перетруживай ногу, а то она так долго заживать будет.       – До следующего лета заживёт! – Заверил тот и, помахав, похромал восвояси, то и дело немного подтягивая раненую ногу.       Лель ещё  немного постоял у низкого забора, обнимая себя и вглядываясь между кустов в витиеватую протоптанную дорожку, пока альфа не дошёл до намеченного взглядом дальнего дерева, а потом развернулся и пошёл обратно в дом.       Торт так и остался стоять на столе, разрезанным и, за исключением одного кусочка, целым.       Лель  силой воли отвёл взгляд от   стола на руки и присел к кастрюльке с почищенной картошкой, чтобы их вымыть, но по итогу  снова поймал себя на том, что думает об этом треклятом торте.       «Так уж и быть», – уговаривал себя Лель, – «…ну не пропадать же ему». – И более чем остался доволен этим предлогом.       Наполнив кружку молоком и вооружившись вилкой, он устроился на шаткой табуреточке, обитой кроличьей шкуркой, то место, на котором до этого сидел альфа, и, сглотнув полный рот слюны, отломил совсем небольшой кусочек. Наколов  на вилку, омега махом отправил его прямиком в рот и зажмурился.       Чем бы ни был этот его торт, но он совсем не походил  на приторные сдобные бабушкины пироги и вообще не похож был на домашнюю выпечку. Он буквально растворялся во рту, а когда Лель запил его молоком, вообще растаял, оставив приятное нежное послевкусие. Ужасно вкусно, в двух словах!       Он открыл глаза  и, облизнувшись, тяжело вздохнул, а потом поднялся, чтобы задёрнуть короткую занавеску,  и со спокойной душой уже смелее  наколол себе кусок побольше,  а потом и  вовсе принялся уминать  за обе щёки, прерываясь только на то, чтобы долить молока, пока в какой-то момент не осознал, что его подташнивает, а коробка стоит перед ним пустая.