Лес помнит

      Здесь всегда холодно и недобро. Лес смотрит тысячью глаз, людских или нечеловеческих: зачем пришел? грабить-убивать пришел? не звали тебя, не звали твою ватагу, уходи!       И ветром вдруг подхватывает хрип-шепот: уходи-и-и… Уносит ветвями куда-то далеко, на Урал. И становится исподволь, изнутри жутко.       Но ватажники-ушкуйники — люди не простые, и пугаться тех, кто чего-то там в лесах шепчет, не приучены. Пускай себе шепчут, пускай тенью прячутся под корягами. Тень что, тень она и есть. Нет у нее ни кольчуг добротных, ни мечей острых. А у Егоровой ватаги это все есть.       Но все же притихли парни. Не слышно ни разговоров, ни смеха, а ведь должно быть: наконец, приплыли, дошли. Можно разжечь костер, обогреться, обсушить потяжелевшую от сырости одежду, вволю поесть. Но нет, молчат, только настороженно поглядывают по сторонам. Всё ждут чего-то: уж лучше пускай нападет кто из-за колючих кустов, чем терпеть это тяжело нависшее ожидание.       Ничего.       Не впервой им здесь «охотничать». Всякий раз возвращались домой с богатой добычей. И в этот раз Егор обещал ватаге, что доля каждого будет втрое больше, но…       «Уходи-и-и-и», — выло в ушах. И зудело-ныло где-то внутри, подталкивая назад, к ушкуям. И остальные тоже украдкой бросали взгляды на низко сидящие в реке вытянутые судна, ставшие такими родными за долгое время путешествий. Домой бы, в Новгород…       Тьфу!       Что ты, как девка? — Та-ак, ребята! А чего это у нас огонь по сию пору не разожжен? — голос ватамана гулко разнесся над притихшей водой. Некоторые вздрогнули: речь его чужой и неуместной казалась здесь. Егор поежился, но все же продолжил веселее: — А ну, давайте дружней!       Кто-то тихо хихикнул в зарослях рогоза. Егор резко оглянулся.       Показалось.