Лес помнит

      Под ногами, обутыми в мягкие кожаные поршни, мох мялся бесшумно и в ту же секунду распрямлялся, как ни в чем ни бывало. Ни стуком, ни звуком, ни шорохом не выдавал себя старый охотник-следопыт. Только не дичь и не зверя он выслеживал... Хотя нет, почему. Самого страшного-злобного зверя: человека.       Вороги расположились вкруг костра, от которого явственно тянуло запахом съестного: старик слышал, как пыхтит в котелке каша. Каша, видать, с чудными травами — пахнет по-чужому. И сами они здесь чужие. И знают это.       Старик безошибочно определил среди них главного: высокий, с окладистой черной бородой. На плечах плащ, с отделкой дорогой работы, шапка красная — даже в набежавших сумерках видно. Он спокойно, негромко, но твердо отдавал приказы, и остальные разбойники резво его слушались.       Ночь набежала быстро, костер набрал силу, загудев, затрещав смолистыми полешками. Но "гости" не разомлели от тепла и сытости, по-прежнему настороженно они бросали взгляды в черную, нависшую чащу. И песен не слышно. Не в голосе нынче?       Старик хмыкнул. Зло скрипнул зубами, вспоминая, как заливались молодые хохочущие глотки завесельными песнями т о г д а. Стиснул кулак. — Не поют. И купаться не пошли, - тихо, мелодично проговорили за спиной. - Ску-учные...       Старый охотник вздрогнул. Но не обернулся. — Х-холодно нынче, - просипел он. - Вот и не пошли.       Позади рассмеялись. Смех, нелюдской, хрустальный, делился и дробился, как бьется наледь на весеннем солнце. Эхо уходило вглубь леса, множилось, и теперь тихо смеялся весь лес.       Двое ватажников подняли головы, огляделись. Смех стих. — Холодно, так мы согреем... - прозвенела нечисть. - Пусть не смотрят, что губы у нас синие... Как обнимем, да как поцелуем... Жарко станет... — Хватит, - стиснул зубы охотник. — Не сердись, батюшка, - хихикнули позади. - Скучно на дне лежать без мужской ласки. Редко к нам такие добры-молодцы заплывают. И ненадолго их хватает. — Не отец я тебе! - старик прошипел, развернувшись. - Ты — только обличье дочкино!       Сказать легко. А вот смотреть в лицо младшенькой, любименькой, что сейчас перед ним стоит — пытка страшная. И пускай глаза белые, и грудь не поднимается, и в голове бьется: "Утопилась Марусенька о том годе в этой самой реке, русалка перед тобой, нежить, нечисть, не она", да только... — Подожду, - звенит не-Маруся. - Авось встретимся... Молодые... Теплые...       И уходит, сливаясь с темнотой.