Лес помнит

            Отплывать? Прочь отплывать?       А куда деваться. Зло косятся друг на друга голодные мужики. Не иначе как нечистая сила пожрала все запасы, до единого мешка, до единого бочонка. И рыба, как заговоренная, исчезла. Кое-как собравшись, ватажники поднялись на борт.       Тонкие, резвые ушкуи легко заскользили по быстрине. Рулевые ловко вели водяных коней между коварных проток: неверное течение враз могло поймать лодку в ловушку, скрыв под темной водой мель. Или вскрыть темное дощатое брюхо острым подводным камнем. Здесь им не рады — и это надо помнить.       Егор вместе со всеми налегал на весла, так же хмуро и тяжело. Не веселила, не бодрила сердце удалая завёсельная песня. Конечно.       …в иное время не стало бы такой уж бедой оказаться в здешних местах холодными да голодными. Лесовики-рыбаки народ-то щедрый. Каждому гостю, будь то родич, сосед, чужой человек, али и вовсе зверь-не-зверь лесной, почтение окажут, куском не обидят, теплом поделятся…       Нет. Не поделятся больше       Отсюда не видно. Но и Егор, и ватажники его глаза отводят невольно от седых зарослей ивы. Там, за березником, остались поваленные, замшелые времянки. Которое уж лето не наведывается никто туда? Некому. Гниют под дождями заботливо вытканные накидки. Грибами проросли берестяные туески со снедью. И тропинки уже не сыскать.        Растоптать, сломать все это казалось во хмелю таким веселым делом. И нежные, пахнущие молоком и лесом тела плачущих девушек пьянили еще больше. Неумелая, звериная злость местных, оскорбленных, обиженных, только смешила — что их палки против мечей! … ничто.       Оставались следы сапог в сыром, кровью напитанном мху. Девок хотели взять с собой, тешиться в дороге. Но обе ухнули нагишом прямо в черную стылую воду. Кто знает, может и выплыли, чертовки.       Руки задеревенели от тупого ворочанья весла, зад — будто дубовый. В голове пусто. И солнце стремится за лес — потянуло холодом. — Девка голая… — безразлично проговорил ватажник Степка. По ушкую протянулись смешки. — Тебе лишь бы девок… Помирать будешь, а все… Мать честная! И правда…        Егор поднял голову, прищурился. Вздрогнул, забыв грести. Впрочем, не он один — так что ушкуй повело в строну, но он видел — на берегу у наполовину засохшей ели, стояла: белая, нагая. И глядела на него. Пусть и не было видно ее глаз отсюда — глядела.       Стало холоднее. — На весло! — громко, звонко, во весь голос скомандовал ватаман. — Налегли!       Ватажники, не говоря ни слова поперек, послушно вскинули весла.