Лес помнит

      Розовое стылое утро упало на берег реки внезапно, наверное, за считанные минуты. Высокие травы под пеленой инея кажутся голубыми.       Ель тихо качает широкие ветки, почти касаясь воды. По огромным черным камням ползет золотистая полоса рассвета, окрашивая их в серо-серебряный цвет. Все звуки становятся удивительно чистыми, почти хрустальными: и плеск реки об изогнутый борт ушкуя, и сонный кашель ватажников, и шорох шагов часового. И даже далекий робкий крик лесной птицы.       Птицы ли?       Старый охотник цепко следит за ватагой: за всю ночь сон не касался его тяжело набрякших век. По-молодому острые глаза следят за каждым движением врагов: кто по нужде отошел, кто нож чистил, кто, проснувшись, зябко передернулся и поспешил растопить ослабевший за ночь костер.       Старик ждал всю ночь. Слушал не только чужаков: слушал шорохи и смех леса, плеск реки. Чуял, неведомо как, что за спиной голодно блестят нелюдские глаза. Не оборачивался. Знал, что могут и позвать, не разбирая: живой, теплый. Не позвали.       У борта главной лодки громко плеснуло, будто рыба крупная. Крупная, да... Охотник видел бледно-голубые пальцы "рыбы", уходящей на дно.       Рассвет все-таки. Неуютно нежити.       Если бы ватажник чуть раньше взошел на эту вот самую лодку, он, может, и сам увидел бы под водой лицо русалки, корчащей рожицы, беззвучно хохочущей, скалящей мелкие зубы. Да где ему. Нет у него чуйки. Схватил тюки с соленым мясом, да спешно поволок их на берег.       И только у костра учуял: — Да как же такое..! - разлетелась над рекой крепкая брань. Конечно, вонь от стухших припасов заставила всю ватагу вскочить на ноги. Ругаясь, кашляя, они сгрудились вокруг злосчастного мешка.       Старик не удержался от усмешки. Не сомневайтесь, проклятые, вся ваша снедь за ночь в труху сгнила.       И вам туда же дорога.