Ведьмы

Глава 13. На следующее утро мужланы стали разъезжаться по лесам и болотам – забирать баб и зверенышей. Сестры решили сделать привал на несколько дней – отдохнуть и обдумать, что и как делать дальше. Где-то здесь кончался Лес и начиналась Лесостепь. Восстановилась ситуация совсем древних времен. В Лесу – разбросанные малолюдные поселения охотников и собирателей, лесных людей. В Лесостепи – земледельческая культура и протогосударственные образования, то возникающие, то рушащиеся. Дальше – опасная Степь, и еще дальше – великие цивилизации Юга. Передвигаться пешком можно было в Лесу, в Лесостепи это становилось очень рискованно. Число участниц Анабасиса увеличилось. Мила и за ней Катя сказали, что пойдут вместе с Сестрами на юг. Электромобиль помещал в себя 4-5 человечиц, сейчас их было 8. Значит, нужно было искать второй электромобиль (а где искать?), либо двигаться на тарантасах – благо, в Больших Вилах их имелось много, плюс добытая у Бабобойц бричка (с Навой как единственной умевшей обращаться с лошадьми в качестве кучера). На электромобилях, если не будет новых приключений, можно было добраться до Пограничья за несколько дней. Винтокрылов в воздухе по-прежнему не было, да и местные мужланы говорили, что никто не видел их уже с месяц. Но если и вправду началась большая война с Ираном, это все объясняло. Новенькие отправились в дом на болоте – Мила хотела забрать кое-какие вещи, да и попрощаться и с домом, и с могилой Ирины и Васеньки. Опасностей не предвиделось, поэтому Сестры отпустили их с легким сердцем и без боевой охраны – кроме, естественно, Али – бывшей Алены. Местные мужланы переиначили выдуманное Стеллой отчество на более понятный лад – она стала Стеллой Ивановной – и ее уважали. Сейчас она была властью. Сама она из местных уважала только Матвея да деда Пескаря, и в разговорах с ними пыталась выяснить, что местным надо и чем они могут помочь Анабасису. Местным больше всего было надо, чтобы их оставили в покое, насчет же помощи в приобретении второго электромобиля Матвей и дед Пескарь и хотели бы помочь, да не знали, чем. Дальше к югу были квазигосударственные образования, постоянно воюющие друг с другом, но сведения о них у жителей Больших Вил были скудны. Хорошо хоть, что знали, что живут там не трехглавые упыри, а люди, хотя и неприятные. Стелла пробовала расспрашивать миролюбцев, но те сами разбирались плохо, и единственное, что смогли сказать, это то, что видели в лесу какую-то машину, только очень старую. Машина оказалась древним танком, скорее всего, брошенным экипажем в ходе одной из войн, и ремонту не подлежала. Так что Стелла стала приходить к выводу, что правильнее всего – двигаться на тарантасах. Гекса от нечего делать открыла медицинский прием, и с ужасом убеждалась, что без лекарств и при антисанитарии все ее познания и советы бесполезны. Мара пыталась общаться с местными, чтобы получить ответ на вопрос: так люди ли они или не люди? Когда-то, 200 лет назад, вышел роман французского писателя Веркора «Люди или животные», где описывалось уцелевшее до той эпохи совсем примитивное племя, по поводу которого и возник вопрос, ставший заголовком романа. О давно забытом романе Мара, при всей своей любознательности, не знала, но схожая ситуация порождала и схожий вопрос. В ходе скитаний ее искренняя ортодоксальность расшатывалась. И про Кривого, и про Епифанцева, пусть они были в прошлом врагами, думать всерьез, что они – не люди, она не могла. Да и Андрон, Матвей, дед Пескарь при всех своих слабостях все же были наделены человеческими чертами и могли развиться в полноценных людей. Но вот большинство… Непроходимая тупость, вера в дремучие суеверия, покорность перед любой начальственной силой, скудость интересов, - и т.д. и т.д. Так что они такое – люди или животные? Ахинею миролюбцев, что все они люди и все люди (включая Парамона с Чикатилло) по природе добры, она справедливо презирала, как отвратительное лицемерие, но и просто причислить основной массив населения Дальней Периферии к зверью было бы упрощением. Она пыталась говорить на эти темы с Гексой и Зорей. Гекса уверовала в мысль Кривого и Епифанцева, что местное население – изувеченные, покалеченные, запуганные, но все же люди, и даже призналась Маре, что собирается озвучить эту мысль перед Сестрами, когда Анабасис кончится. Мара не выразила должного ортодоксального возмущения, и честно сказала, что в раздумьях, поэтому единственное, что может посоветовать Гексе, это думать вместе. В оправдание Мары – каковая, наряду с Милой, в наибольшей степени выражает мысли автора, и ее отхода от сестринской ортодоксии следует сказать, что она была очень молода. Зоря же честно сказала, что привыкла думать сердцем, а не разумом, и что при встрече с каждой особью на двух ногах и без перьев она интуитивно начинает понимать, принадлежит ли особь к человеческому роду или нет, но обобщить свое понимание не умеет. Стелле было проще. Среди Дочерей Иблиса ходила еретическая мысль, что и человечицы, и хуемрази являются двумя сторонами некоего общего начала – человеческого рода, и что без хуемразей не было бы и человечиц. Обосновывалось это, впрочем, не ролью хуемразей в производстве зверенышей, а тем, что без хуемразей воевать было бы не с кем, и человечицы опустились бы до состояния няшных баб. Поездка в дом на болоте прошла без всяких приключений. Мила забрала несколько книг, дорогие сердцу фотографии и всякую хозяйственную мелочь. На могиле Иринки и того, что осталось от Васеньки, надо было поставить какой-то памятный знак, о кресте речь идти не могла, поэтому с грехом пополам вырезали на доске надпись: «Счастливый прохожий грядущих времен! Помни о жертвах мрачного средневековья» - и дальше шли ФИО с годами жизни и смерти. Фамилии в то время употребляться почти перестали, но Мила еще помнила, что у их с Ирой отца была фамилия Кудряшов, так и написали. Как была фамилия отца Васеньки, она от него когда-то слышала, но забыла, поэтому получилось: «Кудряшова Ирина Анатольевна (2132-2153). Кудряшов Василий Константинович (2149-2153)». Уверенности в том, что шел 2153-й год по христианскому летоисчислению, у Милы не было, но отклонения могли быть только на два года в ту или другую сторону. Дойдет ли надгробная надпись до счастливых археологов будущих времен, у Милы были большие сомнения. С прошлой жизнью было покончено. В последующие дни Мила много общалась с Марой. Обе были интеллигентками по призванию, только если Мара не мыслила себя вне коллектива, то жизнь Милы проходила сперва в почти полном, а после исчезновения отца и брата – в полном интеллектуальном одиночестве. Ира интеллектуальных запросов не имела, а Аленка пока что нуждалась в поводыре. Ответить на вопросы Мары Мила не могла, потому что и у нее самой знания о Дальней Периферии были очень небольшие. Она много рассказывала о своих мужьях, первом, Романе, от которого родила двух рано умерших дочек, и о втором, отце Васеньки, Косте. Оба из ее рассказов представали люди добрыми и хорошими, но запредельно измученными борьбой за выживание. Мара искренне недоумевала – как можно вообще любить м у ж ч и н? Ведь это – противоестественное извращение. Ее рассуждения на эту тему Милу иной раз смешили, и она иронизировала: - А ты ради эксперимента попробуй. - Ни за что! У Милы было ощущение, что, хотя мир Сестринства во многом привлекательнее привычного для нее мира, но она и в нем останется чужой… Узнав, что его дочь опозорена и обесчещена, в Большие Вилы заявился отец Кати и принялся ругать ее как последнюю шалаву. Катя уже собиралась разрыдаться, но затем на нее низошло нечто, и она сказала: - В ведьмы я уйду. А у них батюшка, такой закон – первым делом зарежь отца своего и напейся его крови, - про историю Навы и Фрола Лукича она уже знала. - Это отца родного? Тут подошли, поигрывая ножами, Зоря и Мара, и сказали, что хотя разнарядка по убийствам уже выполнена и перевыполнена, но Сестринство может попросить в качестве доказательства выполнения плана отрезанные уши, а вот уши резать убитым как-то в суматохе забыли. Поэтому не отрезать ли уши данному хуемразю? У отца Кати душа ушла в пятки, но Сестры в это время были настроены благодушно, поэтому дело для него ограничилось великим страхом. На самом деле, вступать в Сестринство без Милы Катя бы не стала, а та делать это не спешила, имея много вопросов. Прием в Сестринство взрослых и сформировавшихся человечиц Уставом не возбранялся, но во всех случаях их интеграция в Сестринство было делом сложным и проблемным. Воительница из Милы была бы никакая, но в Сестринстве, вопреки заветам Вождини, все же сформировалось разделение труда, и какая-нибудь интеллигентская ниша для нее нашлась бы. На худой конец, в Центре жило много обыкновенных баб, занимавшихся своими делами и не имеющих отношения к Сестринству. Поэтому сейчас нужно было забирать Милу с Катей с собой, показать им солнечный мир Сестринства и Центра, а дальше – видно будет. Миролюбцы еще несколько дней проторчали в селе, оказывая посильную помощь возвращавшимся с болот бабам и зверенышам – перепуганным, попростужавшимся и т.п. Гекса, самая доброжелательная из Сестер, на почве помощи бабам и зверенышам, до такой степени сблизилась с Нелей, что та даже рассказала ей свою печальную историю. В мужланской среде Центра жила-была девочка – с любознательными глазенками, интересом к познанию мира и живым характером. Именно таких забирали в Сестринство, однако на Нелю почему-то своевременно не обратили внимание. Собственно говоря, попозже она могла бы попроситься и сама, но тут она подружилась с мальчиком, пардон, с юным хуемразем. Мальчик был тоже с пытливыми глазенками и страстью к познанию, поэтому их дружба, основанная на общем интересе к миру, продолжалась долго, и постепенно перешла в нежную платоническую любовь. А дальше перед мальчиком вставал вопрос о выборе жизненного пути. Идти в мужланы, т.е. подметать улицы или чинить сапоги, ему не хотелось. И тут, как на грех, на него запал старший брат Нели, успешно делавший в качестве гея инженерскую карьеру, и пообещал оказать протекцию, если… Неля уже заготовила для себя веревку, когда выйдя прогуляться в последний раз, чтобы попрощаться с миром, натолкнулась на миролюбцев, объяснивших ей, что все страсти плоти ведут к страданию, но что плоть следует убивать не сразу, а медленно и изощренно… Гекса могла ответить в ортодоксальном духе – все мужланы – козлы, но вместо этого не в первый раз задумалась, на каких незаметных страданиях основан наш прекрасный и гармоничный мир Сестринства… Неля приняла мироненавистническую концепцию миролюбцев с искренним фанатизмом, и в свободные минуты любила фантазировать, какой бы умереть мучительной смертью, дабы предать свою плоть заслуженному поруганию. Распространявшиеся пропагандистками Сестринства жуткие сведения о массовых казнях и мучительствах женщин в распадающемся Китае, об отрезанных грудях, засунутых в вагину крысах и т.п. убедили ее направиться в Китай – кружным маршрутом, через Дальнюю Периферию, дабы принять там венец мученический. Весь этот мазохизм был таким же порождением больного мира, как и садизм Бабобойц. Гекса, чья любовь к людям имела другой характер, чем одноименное чувство у миролюбцев, пыталась расшевелить Нелю – мол, жизнь не кончается из-за неудачи первой любви, всякое бывает, но та, со страстью мономанки, твердила одно: - В жизни – страдание, в смерти – покой. Так спокойно прошло несколько дней. Село оживало. Без Бабобойц, притом, что отвращения у местных они не вызывали, дышаться стало легче. В один прекрасный день в село на тарантасе прикатил мужлан с хутора километров за двести отсюда. Он поинтересовался, правда ли, что в село прибыли ведьмы. - Ну, ведьмы мы, - ответила потягивающаяся спросонок Стелла, - дальше что? - Супружница моя с вами встретиться желает. Сама бы приехала, да дети малые. Так что в гости зовет. - Зачем мы ей? – спросила Стелла. - Так она у вас была. Глорией звали. Сейчас – Глафира Поликарповна. Общение с ушедшими из Сестринства не приветствовалось, но прямо и не запрещалось. К тому же Стелла согласилась бы с Цаплей, что по нужде и закону перемена бывает. Поэтому, подумав, она согласилась. Поездка обещала быть безопасной, с собой в поездку Стелла решила взять Мару, Гексу и Милу, над остающимися же старшей была оставлена Зорька. По дороге муж Глафиры Поликарповны – Прохор Семенович я – осторожно пытался расспрашивать, насколько правдивы слухи, что власть Сестринства пошатнулась. Такие слухи уже начинали ходить, но триумф Сестер в Больших Вилах, уничтожение без единой потери банды Бабобойц, терроризировавшей округу, показали, что Сестринство по-прежнему представляет собой серьезную силу. Прохор с женой жили зажиточно. Несколько лошадей, коровы, свиньи, гуси, утки, куры. Кроме них, полноценной рабочей силой становились два старших сына, почти в качестве члена семьи работал за двоих немой Архип, периодически за еду работали в горячую пору забредавшие перехожие люди. На кулацкое хозяйство все это еще не тянуло, зажиточное середнячество с тенденцией к переходу в кулачество. Сестринство воспитывало отвращение к вещам. У нас есть целый мир, зачем нам ложки и плошки? Разумные потребности удовлетворялись автоматически, а, удовлетворив их, Сестры искали не барахло, а познание, подвиги и славу. Внутри Сестринства не было не то что частной, но даже и личной собственности – кроме ножей, которые любили, холили и лелеяли. Клятва Верности всегда сопровождалась обменом ножами. Поэтому зажиточный дом Прохора и Глафиры вызвал у Стеллы, Мары и Гексы недоумение – ну и стоило на это все жизнь класть? Сегодня барахло есть – завтра не будет. Вещи нужны лишь для того, чтобы ими пользоваться – и их презирать. Глафире было лет 45. Высокая, заметно как для бывшей Сестры располневшая, с черными волосами, в которых уже проглядывала седина. Держалась она сперва сдержанно , вела сельские разговоры издалека – как доехали, как вам здесь нравится и т.п., и разговорилась потом. …Это было лет 20 назад, во время Великих Зачисток. Глория командовала тогда боевым винтокрылом. Местные мужики сумели подбить винтокрыл – не обошлось без иранского оружия, не иначе, - подумала Стелла – весь экипаж погиб, она, раненая, уцелела. Нож был при ней, она могла покончить с собой, но не нашла в себе силы. Ее, обеспамятевшую, подобрал Прохор, выходил, затем влюбился – красивая ты была тогда, тонкая, - где те годы? Возвращаться в Сестринство она не решилась, - как там жить обесчещенной – поэтому осталась с Прохором. Пошли свои дети, к тому же они подобрали потерявшего речь бродячего мальчика, которого назвали Архипом. Мальчик вырос в здорового мужика, и был привязан к своим то ли хозяевам, то ли к приемным родителям, работал за двоих – правда, как прокомментировал Прохор, и ел за двоих. Настали спокойные времена. Великие Зачистки прекратились – и набеги абреков с юго-востока тоже. Правда дальше на юг лежали периодически воюющие друг с другом большие села, имеющие громкие названия – Русский паханат, Южно-русская республика, Вольная конфедерация и т.п. Но до хутора от их войн доходили лишь слабые отголоски, и вопрос о свиньях и курах был важнее. Жизнь проходила. Так же, как проходила в прошлом на этой равнине жизнь десятков поколений. Земля, скот, работать, чтобы есть, и есть, чтобы работать. Рожать детей, чтобы они рожали своих детей, чтобы они, дети, с малолетства приучались работать в пыли и навозе и также приучали к этому потом своих детей. - Эволюция – стрела, но энтропия стремится превратить ее в цикл – подумала Мара. - И Вы счастливы? – спросила Мила. Она не была воспитана в Сестринстве, и к старшим по возрасту обращалась на «Вы». Глафира – бывшая Глория – задумалась, а потом решительно сказала: - Счастлива. Такая уж наша женская доля. Муж, дети, сад, огород, что еще надо для счастья? Гекса представила себя на ее месте и подумала, что для себя такого счастья не хочет. Мы с Андроном идем, взявшись за руки, по Марсу, вдвоем делаем сложную хирургическую операцию раненой метеоритом товарищке, а потом обсуждает теорию струн. Счастье в этом, а не в копании в свином навозе. Прохор, подумав, грустно сказал: - А ведь знаешь, Глаша, когда я тебя подобрал, ты совсем другой была. Эх, укатали сивку крутые горки… И предложил: - Выпьем? - Да я ж тебе сто раз говорила, не пьют в Сестринстве, - ответила ему жена. Из сохранившихся у нее навыков Сестринства оставалось отвращение к алкоголю. - Ну, тогда я один выпью – с тоски, - ответил он. Жизнь проходила, и вроде бы, все было хорошо, но от такого счастья изредка ему хотелось выть. Некогда он поймал и приручил жар-птицу – ведьму с волосами воронового крыла, но прирученная ведьма превратилась в обыкновенную дебелую бабу. Иногда он думал – а не лучше ли было 20 лет назад вместе с ней пойти на Юг. Ну, геем бы стал, зато мир бы увидел… Кто такие загадочные геи, и здесь представляли весьма смутно. Что-то вроде ведьминской прислуги. С Прохором за компанию выпила Мила, имевшая свойственную русской интеллигентке в тяжелую эпоху склонность к алкоголю. Глафира поглядывала на нее с осуждением, к тому же, по бабьей привычке, начала подозревать, что та собирается увести у нее мужа. Сестры, сугубо ради вежливости, поднесли бокалы ко рту, этим и ограничились, зато Стелла предложила исполнить танец. Бывшая Глория танцевать отказалась – где уж мне в мои-то годы – поэтому танцевали трое, и Стелла и Гекса были воистину прекрасны. Старшие сыновья Прохора смотрели на них во все глаза – неужели наша мама когда-то была такой же красивой? Этот вопрос, улучив минутку, они даже задали отцу, тот махнул рукой – э, куда этим до нее в те годы. Глафира еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Она сама захотела встретиться со своим прошлым, зачем, зачем? Пусть бы оно покоилось на глубине памяти. Она стала расспрашивать о Сестринстве, как там Лесбос, как Академия в Афинах? Выяснилось даже, что она училась в одной школе с Лилит, но затем их пути разошлись – Лилит пошла по научной, а Глория – по военной части. - Она в меня еще влюблена была. Стихи писала… Вы увидите, привет передавайте. Мара, подумав, решила, что привет передавать не будет. Пусть для Лилит Глория останется погибшей в бою прекрасной командиркой винтокрыла, а не дебелой бабой, возящейся в навозе. Стелла, имевшая склонность к дразнению хуемразей, энергично общалась со старшими сыновьями Прохора, и оба они вскоре были без ума от нее и, поцелуй она их, умерли бы от блаженства, еще не успев обратиться в черных боровов. Не самая обычная история родителей создала у них тягу к большому миру, и прозябать всю жизнь со свиньями и гусями они не хотели. Как бы эту тягу реализовать, они не знали, поэтому принялись расспрашивать Стеллу. Они уже были в том возрасте, когда могли пойти в геи – не в смысле сексуальном, а в смысле социальном. Это, конечно, не Сестринство, но и не жизнь на хуторе. Несколько лет учебы – и можно стать учителем или инженером. Правда, путь на Юг был труден и опасен, но смелому судьба помогает. Глафира слышала часть разговора, и не знала, как реагировать. Возмущаться ли тем, что у нее сманивают сыновей, или радоваться подвернувшемуся им шансу. - Не век же, старая, им с нами куковать, - обнял ее Прохор.- Мой прапрадед в Германии работал, и ничего, вернулся. - Германия – это где? – не сразу поняла Глафира. - Где-то там, - муж махнул рукой на запад. - Э, за Пьяным Хутором? – предположила Глафира. - Ну да, Пьяный Хутор пройдешь, за ним будет Дремотовка, а там уже и до Германии недалеко. Опьяневшая Мила пыталась излить душу Гексе. Да, в Сестринстве – уж простите великодушно – многое вызывает у нее сомнения, но ведь и это – не жизнь. Где же жизнь-то? Почему добрым людям на земле нигде места нет? Вы же ведьмы, значит, ведающие, значит, обо всем знать должны. - Мы – не ведьмы, мы – Сестры, - вмешалась в разговор Мара. – Ведьмами нас враги прозывают, а мы если так себя и называем, то для понятности и только с врагами. - Сестрички, значит, - пробормотала Мила, с непривычки опьяневшая быстро. Это «сестрички» напомнило Маре Зорьку, она погрустнела. - А где бы тут электромобили можно достать? – поинтересовалась Стелла у Прохора. - Или в Паханате, или в Республике. Только вы имейте в виду – дружить с Паханатом – значит, враждовать с Республикой, а дружить с Республикой – значит, враждовать с Паханатом. - А по-скольку у них солдат? – спросила Стелла. - Врать не буду, но люди сказывают, душ по 50, а может, и по 100. - Да, - подумала - Стелла, это не пять Бабобойц и не десяток бандитов Кривого – как он сейчас? Тут нужны разведка и продуманный военный план. Устя между тем в очередной раз жаловалась Андрону на свою горькую судьбу и тот не знал, чем пособить ее горю, а куда менее сердобольный Кривой не знал, к какому бы полезному делу пристроить это чучело. Старостой села избрали, как и приказывала Гекса, Андрона, но реально селом руководил Кривой. Впрочем, его руководство выражалось в том, что он давал умные советы, когда о них просили. - Правильный вождь, - пояснял он Андрону, - должен так все организовать, чтобы все решалось и без него, а он лежал бы где-то в сторонке, пока о нем не забудут. - Так это же …анархия! – вспомнил слово Андрон. - Какая там анархия! Просто себе сдельная жизнь, - возразил Кривой. До идеала сдельной жизни было близко, но все же он еще достигнут не был. Андрон учил нескольких детей и подростков, лечил больных, вспоминал Гексюшку, ноги Кривого заживали, хотя ходить он еще не мог. Наконец-то умерла бабка Полина, и на ее похоронах бабка Галина, забыв прошлые обиды, назвала покойницу «звездой инстаграмма». Что бы это значило, никто уже не понимал. Что делать с Устей, Кривой не знал, но, наконец, его осенило, и в одном из разговоров он будто случайно проговорился, что слышал, что водится здесь на болотах перейди-трава, съев которую, легко превратиться из мужчины в женщину или наоборот. - Видел я некогда одну красавицу, сиськи- во! А до того, как съела эту травку, таким кургузым мужичонкой была… Как ни странно, Устя поверила – к той эпохе законы логики были неприменимы – и принялась рыскать по болотам, принося Андрону ворохи всяких трав. Тот пояснял ей, что вот это – не то и вот это – не то, зато оно годится для того-то и того-то. Загадочная перейди-трава все еще не находилась… Так Устя незаметно для себя втягивалась в работу помощника лекаря. И Кривой, и Андрон скучали по своим ведьмам, но без нужды о них не говорили. Не мужское это дело – плакаться в жилетку. На окраинах же Больших Вил появилась еще одна знакомая читателю фигура в длинном балахоне, бормотавшая: - Хлеб наш насущный даждь нам днесь. - Хлебушка просит, горемычный, - правильно поняли дело мужики, и стали давать сколько могут – кто горбушку, кто краюшку. - Это же отец Евграф! – всплеснула руками Нава. - А, дщерь Иезабели, - приветствовал ее отец Евграф. - Мою маму Анной звали – возразила Нава, а приемную – Стеллой. Зорька, временно командовавшая большевилинским имени Андреа Дворкин гарнизоном - знамя Охранного имени Андреа Дворкин отряда уцелело, а значит, это славное имя могло перейти новой боевой единице, - решила, что пришелец опасности не представляет, и дружелюбно спросила: - Так почем нынче опиум для народа? - Слово божие – бесценно, - ответствовал отец Евграф, и, дойдя до пустынной в данный момент площади, принялся обличать беззаконие. Пустынной площадь быть перестала, потому что на нее стали сходиться мужики, привлеченные спектаклем, не менее занимательным, чем те, которые устраивали Бабобойцы. Дщери Иезавели, немного послушав, зевнули и удалились. Зорька обучала сестричек ножевому бою и другим полезным вещам. Потеряв один коллектив, она обрела новый, и Нава, Аля и Катя становились ей так же дороги, как были дороги павшие в боях сестрички из Охранного имени Дворкин отряда. Зато отца Евграфа долго слушали все еще пребывающие в селе миролюбцы. И нечистый – воистину, без него не обошлось – дернул Аркадия вступить с отцом Евграфом в богословский диспут. Дуалистическая религия миролюбцев сильно отличалась от православного христианства, и, на беду, даже замутненный разум отца Евграфа понял это, после чего отец Евграф почти пришел в сознательное состояние, и на несчастных миролюбцев посыпалось все, чему отец Евграф учился в семинарии – а учился он хорошо – цитаты из отцов церкви, решения Халкидонского собора, полемика Иосифа Волоцкого с Нилом Сорским, обличение жидовствующих и т.д. и т.п. Уровень богословских познаний миролюбцев сильно уступал уровню отца Евграфа, но в вере своей они были тверды, и православную церковь не любили, потому держались стойко. Единственное, что они могли противопоставить отцу Евграфу, было утверждение, что православная церковь жила во лжи и отлучила Льва Толстого. - Так вы – не во лжи? – спросил отец Евграф. - Мы – не во лжи, - твердо ответила Юля. - Что ваша ересь говорит – возлюби человека? Верно? Юля кивнула. - Так возлюби меня этой ночью, - ответствовал отец Евграф. Еще остававшиеся на богословском диспуте мужики расхохотались, и православная церковь была близка к полному триумфу. Но триумф не состоялся, потому что Юля твердо ответствовала: - И возлюблю. - И я – с тобой, - вызвалась Неля. Так богословский диспут кончился вничью. Для Нели это стало одной из самых кошмарных ночей в ее жизни… …потому что отец Евграф, получив от мужиков три обильных фляги самогона, сексуальных домогательств не проявлял – ну, пока был относительно трезв, а, подливая себе и миролюбицам самогон – воистину, нет вернее средства убоя плоти – полубезумно, полуразумно рассказывал о своей жизни – о сожженном ведьмами селе, о голодных годах в семинарии, о прозябании в селе, о вечном страхе перед ведьмами, о великом грешнике Фроле, чья голова, аки голова Иоанна Крестителя, была усечена безбожной Саломеей и т.д. и т.п. У эгоцентричной Нели все это вызывало раздражение, но у Юли начало пробуждать жалость - не притворную жалость ко всем людям, а нечто теплое и человеческое к этому вот покореженному, полубезумному попику, бредущему не знамо куда обличать незнамо что. Идея побрести вместе с ним, дабы сообща обличить беззаконие и принять мученический венец, стала обретать для нее притягательность…