Ведьмы

Глава 12 На дороге, по которой они ехали, прежде чем свернуть в лес и болота, где стоял дом трех сестер, они увидели следы конского навоза. В те времена любой встречный человек мог представлять опасность, и любая неожиданность вызывала тревогу. В краях, по которым они проходили прежде, лошадей было мало. Леса и болота, что лошадям там делать. Правда чуть дальше к югу лес уже сменялся лесостепью, и там, как все знали, лошадей было гораздо больше. Заехать в эти края на лошадях кто-то мог, но кто, куда и зачем? Поизучав следы, Стелла и Нава пришли к выводу, что ехала повозка, запряженная ни много, ни мало тремя лошадьми. - В книгах я читала, тройка это называется, - пояснила Нава. Кто ехал, зачем и куда – э представляло пока загадку, решать которую быть может, было нужно, а быть может, и нет. Доехав до места, дальше которого на электромобиле было уже не проехать, на всякий случай решили оставить при машине вооруженный караул – Зорю и вызвавшуюся остаться вместе с ней Мару. Остальные тронулись пешком. Недалеко от дома сидела Аленушка. Рядом с ней лежала Иринка. С переломанной шеей, высунутым языком и выклеванными птицами глазами. И рядом лежала окровавленная детская ручонка. Все, что оставалось от Васеньки. Аленушка сидела с отрешенным видом и увидев Стеллу, Гексу и Наву, с упреком сказала им: - Не успели. Стелла, испугавшись, что она тронулась умом, стала трясти ее, чтобы привести в чувство: - Мы отомстим, слышишь, отомстим – и отомстим страшно. Но сначала мы должны знать, что произошло. Аленушка все с тем же отрешенным видом стала рассказывать. Со своим карабином она ушла на охоту. Позавчера утром, на два дня. А когда вернулась сегодня, то увидела на дереве висящий труп Иринки с выклеванными птицами глазами. Под трупами были волчьи следы и пятна крови, и, идя по следам, невдалеке она нашла окровавленную ручку Васеньки. Милы, ни живой, ни мертвой, нигде не было. По состоянию трупа Милы можно было понять, что убили ее вчера. Остававшегося (или оставленного) рядом с повешенной матерью Васеньку же волки сожрали этой ночью. В доме все было перевернуто вверх дном, обыск был поверхностным и, убедившись, что ничего ценного и полезного они не найдут, убийцы и мародеры удалились, символики ради нассав прямо на пол. Поизучав следы на дорожках, Стелла решила, что нелюдей было немного, скорее всего, трое, и что, скорее всего, Мила открыла калитку, и была схвачена уже в доме. Аленушка сказала, что Ира с Васенькой собирались с эти дни пойти прогуляться на дорогу, Мила, напуганная слухами про Бабобойц, убеждала Иру этого не делать, во всяком случае, не ходить одной с ребенком, но этих прогулок было прежде много – и на них ничего не происходило. Прежде очень долго все было безопасно. - Мы отомстим, - твердо пообещала Стелла. – И спасем Милу, если она еще жива. Ты с нами? Аленушка посмотрела на нее и ответила вопросом на вопрос: - А вы как думаете? Иру и ручку Васеньки быстро зарыли, и присыпали землей. Увязать произошедшую трагедию со следами на дороге троек было нетрудно, поэтому самым правильным было ехать по этим следам, не особо представляя, сколько и куда. Электромобиль был рассчитан в идеале на 4 человек, впятером в нем уместиться было легко, вшестером – уже не очень уютно. Стелла подумала, что если сейчас все останутся живы, нужно будет озаботиться приобретением второго транспортного средства. Медленно и глядя на дорогу они проехали километров 20, когда увидели едущий на встречу ножной тарантас. Стелла приказала приготовиться к бою и прибавила скорость до полной. В обе стороны от старой дороги было чистое поле, за которым виднелись лесочки. Увидев летящее навстречу чудо-юдо, тарантас вильнул, но затем остановился. В тарантасе был вертевший педали молодой мужлан, а с ним – баба с двумя детишками. Все были бледные-бледные, детишки прижались к матери. Стелла и Зоря с огнестрелами наизготове первыми выскочили из машины. Увидев их, мужлан пробормотал: - Из огня – да в полымя, Затем он спрыгнул с тарантаса, двинулся навстречу ведьмам, и, решительным жестом расстегнув ворот рубашки, встал на колени, подставляя шею: - Режьте, ну… Детишки – а это были две маленькие девочки, громко заплакали. - И зачем мы тебя резать должны? - спросила Стелла. - Ведьмы потому как – и искательно попросил – а может, не здесь зарежете? Чтобы детей не пугать. - А мы не всех режем, - пояснила Стелла. – Кого хотим – казним, кого хотим – милуем. Расскажешь все, как есть, глядишь и помилуем. - Что рассказывать-то? - спросил мужлан. - Первым делом – куда путь держишь. - От Бабобойц бабу свою с детьми спасаю. В болотах пересидеть, пока они здесь. Так многие наши мужики сделали. Кто сами с бабами на болотах сидит, кто баб отвез и вернулся. Только они всё по ближним болотам попрятали, а я решил на дальние отвезти – подальше от греха. Это становилось очень интересным. - А сколько тех Бабобойц? – спросила Стелла. - Много. Одни говорят пятеро, иные – шестеро. На двух тройках катаются. И с пулеметом. - А сколько у вас мужиков в округе? – поинтересовалась Стелла. Мужлан задумался, подгибая пальцы, долго шептал что-то, а затем сказал: - Да с полсотни будет. - И вы все по болотам прячетесь? - А что делать-то? Против силы не попрешь. Слушавшая разговор Мара подумала, что твари – они и есть твари, и ничего другого от них ждать не приходится. - А где сейчас эти-то Бабобойцы с пулеметом? - Я сам, слава богу, не видел, только Мирон, как его встретили, мне сказал, что вчера под ночь они к Захару заезжали, всю ночь гуляли уже после полудня уехали. - Бабочка с ними была. Красивая такая, белая, руки-ноги связаны. Просила его, чтобы он ее развязал, как эти перепились. Нет, говорит, не развяжу я тебя, а выпей-ка ты лучше самогону, а потом дай-ка я тебя трахну. И тебе напоследок приятное сделаю, да и себя ублажу. Тебе-то все равно умирать. - Только развяжи меня сперва, - она ему, - эти-то все равно пьяные, их перебить можно. - Нет, - говорит, - боязно. – Ну, не хочешь, как хочешь. Будь сейчас у Мары – да и не только у нее – лучемет, она без малейших угрызений совести сожгла бы всю Дальнюю Периферию. Мужлан продолжал рассказ: - Проснулись эти за полдень, опохмелились, забрали эту – как ее, не то Лилу, не то Милу – и дальше поехали. - Зачем она им? – поинтересовалась Стелла. - Как зачем? Богу в жертву приносить. Старух и баб, что поплоше, они на месте жизни решают, а покрасивше кто – богу в жертву приносят. Соберут мужиков с селе, что побольше, и жертву приносят. Потом все с мужиками пьют вдрызг. - А где они ее в жертву-то приносить будут и когда? – спросила Стелла, думая, успеем или не успеем. Мужик посмотрел на небо, солнце уже садилось. - - Врать не буду, не знаю. Только думаю я, что или в Больших Вилах ну, или в Малых Вилах. Больше сел тут в округе нет, а жертву они в селах завсегда приносят. Утречком, как опохмелятся. - И далеко до этих Вил? – поинтересовалась Стелла. - До Больших Вил – верст сто с гаком, а до Малых – там, не доезжая свернуть, и еще верст за тридцать в другой конец. - Как тебя звать? – спросила Стелла. - Матвей, - ответил мужлан, он понимал, что допрос приближается к концу, и его судьба будет решена вот-вот. - Значит так, Матвей, - сказала Стелла голосом человека, власть имеющего. – Мы тебя с частью Сестер сейчас с собой заберем, дорогу показывать будешь, чтобы быстрее было. Твоих другие Сестры до болота довезут на тарантасе, затем там оставят, и за нами следом. - А тарантас? – некстати ляпнул Матвей. - А тарантас временно конфискуется решением нашей власти, после победы вернем – если захотим. С собой Стелла, понятное дело, решила брать Зорю и Аленушку. По-хорошему, нужно было и Мару, но оставлять одних плохо разбирающихся в военном деле Гексу и Наву ей не хотелось. - Отвезете этих – она кивнула на бабу с детьми - на болота - и сразу к нам. Быстро, но со всей осторожностью. - Это как – быстро, но со всей осторожностью? – не поняла Мара. - А вот так. Если Бабобойц здесь было и вправду 5-6 человек, то Стелла была уверена, что вместе с Зорей она с ними справится. Если же всерьез больше, то дело принимало иной оборот… Увидев, что ее мужлана ведьмы забирают с собой, баба разрыдалась: - Матюша, родненький… Стелла подошла к ней и по-своему успокоила. - Да не реви ты. Вернемся с победой, отблагодарим мы твоего Матюшу. Геем сделаем. - Сельским старостой, что ли? – по своему понял Матвей. – Да ну, не хочу я. Собачья должность – гавкай на всех… На прощанье все встали вкруг, протанцевали совсем сжатую версию боевого танца – Аленушка на удивление танцевала в ритм, затем стали прощаться индивидуально. Мара, наконец, решилась, и, взяв руки Зори в свои, заставила себя сказать: - Знаешь, если с тобой что-то случится, мне тебя будет очень не хватать. Больше, чем просто Сестру… Зоря вдруг зарделась: -…Мне таких слов до сих пор ни одна Сестра не говорила. Просто бойциня Охранного отряда… Стелла посмотрела на них, все поняла – сколько таких прощаний она видела в Междуречье – расхохоталась и сказала: - Эй, влюбленные, кончайте телятничать! Завтра все вместе из черепов хуемразей пить будем! На все происходящее Алена смотрела с понятным недоумением, Стелла хлопнула ее по плечу и сказала: - Ты все узнаешь, дай только срок… Наконец элетромобиль рванул в одну сторону, тарантас покатил в другую. Мара, впервые в жизни оказавшаяся командиркой боевой единицы, посадила Гексу за педали, Наве поручила успокаивать бабу с детьми, сама же с зорькиным пистолетом осуществляла функции боевого охранения, то бишь смотрела по сторонам. На уме некстати вертелись слова древней поэтки: - Дан приказ – ей на запад, Ей – в другую сторону, Уходили комсомолки На гражданскую войну… Мила в свободные минутки вела дневник – странный дневник, в котором описывала не происходящее в ее жутком сне, а то, что было в ее настоящей жизни – филологический факультет, литературные вечера, муж, две очаровательные дочки и т.п., и как раз делала записи в нем – Алена на охоте, Иринка с Васенькой ушли гулять – когда зарычали собаки. Она настолько забыла о возможности чего-либо плохого, что пошла открывать калитку, не взяв второй карабин – впрочем, в отличие от Алены, любви к оружию у нее не было, - и получила несильный, с целью оглушить, удар по голове. Очнулась она быстро – уже связанной. Рядом стояли два обвешанных оружием мужика, чуть в стороне у дерева стояла со связанными руками и веревкой на шее Ира, а к ее ногам прижимался плачущий Васенька: - Я вот, Толян, думаю, эту – он указал на Иру – здесь повесим, а эту – кивок на Милу – с собой заберем. - А малого? – поинтересовался Толян. - А малого с мамкой здесь оставим. И даже волоска на голове не тронем. Мы ж не звери, чтобы пацанов убивать. Говоривший это был долговяз, худ, с жидкими волосами и – откуда оно у него? – в пенсне. - Слышь, Цапля, а может обеих здесь? Ты эту не потащишь, мне придется. - Не любишь ты народа, Толян. Народ праздника ждет, а ты его хочешь без праздника оставить. Да и Парамон Николаич наш отчета спросит. Предъявить ему кого-то надо. - Ну, - вздохнул Толян – так тому и быть. Ира стояла как парализованная, Толян, ловко вскарабкавшись на дерево, принялся закручивать вокруг сука второй конец веревки. - Ну, прошу пани до гиляки – подтолкнул Иру Цапля. Ира как будто очнулась и закричала Миле: - Милочка, прости! Это я их к дому провела! Они обещали Васеньку не трогать. Позднее Мила корила себя за то, что не ответила ничего. Язык был как онемевший. Кошмарный сон вступал в совсем кошмарную стадию. - Ах, очаровательную даму зовут Мила. Как это мило! – произнес Цапля, пока Толян вешал Иру. Когда они шли к дому, Ира успела сказать Васеньке, что все, что он увидит, игра, поэтому ему нужно вести себя как послушный мальчик, не плакать, не кричать и ни во что не вмешиваться. Васенька действительно был послушным мальчиком, к тому же, в силу возраста, плохо разбирался в жизненных реалиях, поэтому не удивился даже тогда, когда мама закачалась в воздухе, дергая ногами. Лишь когда все ушли – Толян взял связанную Милу на руки, Васенька выждав некоторое время, прижался к почти касавшимся земли ногам матери и попросил: - Мама, слезай уже с качелей. Мне страшно, мама… Толян, неся Милу, ворчал, что в подвергнутом беглому обыску доме не нашлось самогона, а баба без самогона как… Что «как», договорить он не успел, потому что Цапля, вздохнув, обратился к Миле: - Какие неинтеллигентные и некультурные люди сейчас пошли. Нет у них понимания красоты жизни. Мила понимала, что бредовость реплики в сложившейся ситуации должна бы вызвать у нее смех. Но на смех не было ни сил, ни желания. Внезапно в голову пришла мысль: - А ведь Ира, похоже, не сказала об Аленушке. Лишь бы Аленушка успела прийти, пока ничего не случилось с Васенькой… Они дошли до дороги, там стояла тройка лошадей, на чем-то, напоминающем средство передвижения древних времен – бричку, сидел третий – кто третий? Бандит? – и сзади стояло нечто, напоминающее пулемет с древних фотографий. - Смотри, Колян, какую сучку поймали, - пояснил ему Толян. - Говно, а не сучка, - не оценил трофей Колян. - Вы кто? – спросила Мила. - Очаровательная дама желает познакомиться, - даже поклонившись, ответил Цапля. – Мы – Бабобойцы, Людмила Анатольевна. Какое красивое, кстати, у Вас имя. Таких и не встретишь в наше жестокое время. Сплошь Агафоны да Парамоны. Наш Старшой – Парамон Николаевич. Я, кстати, Ваш дневничок поглядел. Хорошо умеете писать. Даже жалко. - Что – жалко? – спросила Мила, которую укладывали на дно телеги, связанную. Впрочем, под голову Колян положил ей что-то вроде подушки. - Да душить Вас жалко. Но – придется. Потому как – народ требует зрелищ. Как уж древние говорили, самогона и зрелищ! Все для народа, все для его блага. Его ерничанье было понятно Миле и, разумеется, непонятно Коляну и Толяну, натурам цельным, непосредственным и не затронут интеллигентскими познаниями. - Ну, с ветерком – приказал Цапля усевшемуся за облучок Толяну. Чем дальше они отъезжали, тем на первых порах Миле становилось легче. Они не захватили Аленушку, она успеет прийти, заберет Васеньку, потом придут Стелла и другие, и все у Аленушки с Васенькой будет хорошо. Ирку жалко, но жалеть ее я смогу недолго, а потом будут жалеть меня. Немного пожалеют и забудут. На удивление, почти не трясло. Сидевший на передке рядом с Толяном Цапля произнес: - Дневничок, что ли, от скуки Ваш прочитать, Людмила Анатольевна – и через две минуты – трясет, зараза, а глаза у меня слабые. Потом как-нибудь, на досуге… - Правду Парамон говорит – встрял Толян – такие-то и сгубили Россию, ученые бабы. Нет, чтобы по 15 детей рожать да мужа ублажать, так разводили всякую философию. - Философия – говно! – с видом человека, постигшего тщету всех философий, произнес сидевший сзади за пулеметом Колян. – Все – говно! - А самогон? – поинтересовался Цапля. - И самогон – говно! Миле было не смешно. Из старых книг она помнила, что пленниц обычно насиловали, но пока что никаких поползновений в эту сторону не было, да и бить ее, после первого удара, не били. Уже темнело, когда они подъехали к одиноко стоявшему дому, и Колян, в знак приветствия, пальнул из пулемета в небо. Вышел Захар, но об его неудачных домогательствах к Миле и ее не менее неудачных попытках уговорить его, чтобы он ее развязал, читатели уже знают. В дальнейший путь тронулись после полудня, и к цели назначения – селу Большие Вилы – подъехали уже под вечер. Перед въездом в село ненадолго остановились. Милу развязали, расстегнули платье, и, накинув веревку на шею, поставили идти за бричкой, тронувшейся тихим шагом. Колян дал короткую очередь в небо. - Ясырь! – пояснил Миле ее положение Цапля. Для нее он был отвратительнее обоих других. Во время короткого шествия по селу из ворот выходили мужики и смотрели на шествие с любопытством. Наконец, подъехали к дому, откуда навстречу тройке вышел приземистый кривоногий мужик с низким лбом и длинными руками. - А Парамон Николаич где? – спросил его Цапля. - Почивает. Всю ночь пить изволил. А как в полудень пробудился – начал опохмеляться, да и снова пить. Цапля обернулся к Миле: - А это – Чикатилло. Палач наш. Вешать он Вас завтра будет. - За что? – задала нелепый вопрос Мила. - Как – за что? – выразил удивление Цапля. – За шею. Шутка была слишком стара и мрачна, чтобы ей смеяться. - И вообще, Людмила Анатольевна, проживя, как догадываюсь, жизнь в уединении, не понимаете Вы современного мира. Вопрос – за что? – здесь более не уместен. Уместен вопрос: почему? И ответ на него один – потому что! Миле пришло в голову, что Цапля не родился отвратительным паяцем, и на то, чтобы стать им, должны были быть какие-то причины. Но разбираться в этих причинах ей совершенно не хотелось. С интонациями человека, власть имеющего, Цапля приказал Чикатилло (или Чикатилле – задалась неуместным вопросом о склонении то ли фамилии, то ли клички Мила, помнившая, что где-то как-то эту кличку она слышала): -Чикатилло, проводи очаровательную даму к ее спутницам по завтрашнему последнему странствию. А потом приготовь на площади, что нужно. - А ты, Толян, мужиков оповести, мол, завтра утречком – праздник. Да и пусть на праздник не забудут водочки взять с закусочкой – и себе, и нам грешным. - Рад был познакомиться, Людмила Анатольевна. Не прощаюсь, завтра еще увидимся. Миле пришло в голову, что можно было бы – ради последнего в жизни любопытства – попробовать распросить Цаплю об их изуверской – банде? секте? – но и разговор с ним, и самый вид его были ей отвратительны. Чикатилло подошел к ней и, внезапно взяв руками за шею, начал – сильно, но осторожно, крутить ее в разные стороны. - А это, Людмила Анатольевна, он примеривает, какую на вас завтра веревочку одеть. Последнее, так сказать, украшение. Решив про себя что-то, Чикатилло довольно хмыкнул и, по-прежнему не говоря ни слова, взял за плечи и повел Милу перед собой. Придерживая ее одной рукой, другой он отворил дверь в погреб, запихнул Милу, и запер дверь. Мила стала присматриваться. В погребе были две, как сказал Цапля, ее «спутницы по последнему странствию». Крупная молодая женщина сидела на ворохе соломы, иногда говоря отрывочные фразы сама себе. Похоже, она уже тронулась умом. Черноволосая девушка, примерно – ровесница Аленушки, ходили от стены к стене пять шагов в одну сторону, пять в другую, и даже не сразу заметила, как втолкнули – сокамерницу? Какая это камера? Хозяйственный погреб? Она натолкнулась на растерянно оглядывающуюся по сторона Милу, ойкнула, присмотрелась в полутьме и спросила: - Вас тоже будут вешать? - Склонна думать, что да, - ответила Мила и поразилась, насколько интеллигентская вежливость стала для нее естественной. - Я не хочу, чтобы меня вешали. Не хочу! Не хочу! Не хочу! Я так молода. Я жить хочу. Я даже еще не спала ни с кем, целовалась только. Я – Катя. - Людмила, Мила. Мила подумала, что в последнюю ночь жизни нужно будет утешать еще 5 минут назад неизвестную Катю, и собственные переживания отодвинутся на задний план сознания. Это было хорошо. Она спросила, понизив голос: - А может, отсюда можно бежать? - Я думала – Катя ткнула ногой стену – на совесть сделали, сволочи. Мила задумалась и тихим шепотом предложила другой план. А может, попытаться вызвать стражника, вдвоем – на помощь третьей надежды не было – наброситься на него, и дальше будь что будет. Это была романтика древних книг – необыкновенные побеги и чудесные спасения. Мила стала кричать: - Я хочу в туалет! Я хочу в туалет! Кричала она долго, пока не подошел Чикатилло, лениво сказал через дверь: - Ходи под себя, сучка! …и удалился. Катя снова принялась ходить от стены к стене, Мила села рядом с другой женщиной, та отрешенно смотрела перед собой и напевала: - Баю-баюшки-баю, Не ложися на краю, Придет серенький волчок И укусит за бочок… Мила вспомнила Васеньку… - Это хоть больно? – спросила Катя. - Что больно? – не сразу поняла Мила. - Когда вешают – больно? Мила задумалась. Гюго. «Собор Парижской Богоматери» – цел ли этот собор сейчас, любопытно знать? – Там вешали молодую цыганку. И книга про какую-то из древних войн. Там вешали совсем юную героиню, а перед смертью она сказала: - Да здравствует… Что – да здравствует? Родина? Народ? Вождь? Папа с мамой? Почему так? Почему юных, чистых и смелых всегда приносили в жертву, чтобы они перед смертью сказали что-то героическое и вдохновляющее все новых юных, чистых и смелых, которые перед своей смертью скажут что-то героическое и вдохновляющее все новых юных, чистых и смелых. И так – из раза в раз… Оно того стоило? Что осталось от родины и народа, не говоря уже о забытом вожде? Ты идиотка, Мила, ты идиотка. Тогда хотя бы для них самих в их смерти был смысл, правильный или неправильный, судить уже не им. В твоей смерти не будет смысла. Ты не умрешь за высокий идеал. Как Цапля сказал, сейчас время не «за что», а «почему». Ты умрешь не за что-то, а потому, что подвернулась под руки изуверам. Это хуже, чем смерть за идеал. Нет утешающей иллюзии. Да, но в этих книгах – и про цыганку, и про ту героиню – не было ответа на вопрос, интересующий сейчас Катю. Больно ли это? А отвечать надо. - Не очень больно. И недолго, - ответила Мила. Катя присела рядом: - Зато страшно-то как! Солнце будет светить, а меня не будет. Птицы поют, а я их не слышу. Парни целуют – и не меня. Где буду я, когда меня не будет? - Нигде, - подумала Мила. – Просто будет покой. Знаешь, как такой сон без снов. И тут Милу осенило. Ведь с завтрашней казнью закончится ее затянувшийся страшный сон, и она больше не будет его видеть. - А ведь говорил я! – скажет муж – перестала страшилки смотреть на ночь, и все прошло. Эта мысль, во всяком случае, утешала, и Мила попыталась объяснить Кате, что, быть может, вся нынешняя кошмарная жизнь – лишь сон, и когда для них завтра он закончится, они вернутся в настоящую жизнь, где она, Мила, - начинающая, но перспективная преподавательница, а Катя – ее студентка-первокурсница. - Студентка-первокурсница – это как? – спросила Катя. Мила стала рассказывать ей о мире, который был еще 100 лет назад, о мире, в котором были большие города, университеты, театры, люди читали книги и писали стихи. Катя слушала как зачарованная, положив голову на колени Милы. Затем она попросила: - Задуши меня. Ты знаешь, они раздевают перед казнью, и вешают совсем голую. Я не хочу, мне стыдно, мне противно, брр.. Это было что-то новое. Мила взяла пальцами Катю за шею, попробовала надавить, и разрыдалась: - Я не могу… Прости, но я не могу. Давай завтра потерпим. Недолго – стыд и боль, зато потом жуткий сон кончится… Между тем Цапля вел важный разговор с пробудившимся Парамоном: - Я вот что Вам скажу, Парамон Николаич. Баб мы воруем, бьем, казним и вешаем, а какой, как говорили в старину в Одессе, от этого гешефт? Ну, кроме самогона. - Э, брат, не русский ты человек. Как жид говоришь. Это – жиду гешефт, а русскому – самогон и идея. Цапля не испугался, что его заподозрили в жидовстве и продолжал развивать свою мысль: - Какой я жид, Парамон Николаич, когда у меня прапрапрапрадедушка в Союзе русского народа имени Михаила Архангела состоял и жидов как орехи щелкал? Большевики его потом умучили – жертва сталинских репрессий. Я вот к чему клоню. Оружие нам нужно. Будь у нас оружие – к нам мужики бы валом валили, до самой Столицы все было бы нашим. А так с одним пулеметом долго ли мы процарюем? Для самого Парамона вопрос оружия тоже представлял головную боль. Поэтому он спросил: - И где его взять? - У иранцев. Только ходы-выходы к ним найти надо. Парамон задумался: - Так иранцы, чтобы что-то дать, захотят что-то взять? - Вот к этому я и клоню, - обрадовался Цапля. - Так что им можем мы дать, окромя самогона? Самогон Парамону Николаичу было отдавать жалко, даже в обмен на оружие. - Самогон они не пьют, вера не позволяет. А дать им можем мы баб, которые покрасивше. Иранскому султану в гарем красивые бабы-то поди нужны. О дальнем мире Цапля знал больше, чем знали Толян с Коляном, но его знания были все же ограничены. О том, что в Иране султана никогда не было, и давно уже вместо шаха существует Вторая исламская республика, как и первая, основанная на идее Хомейни о «правлении ученых», он не догадывался. - Наших русских баб – и чурке какому-то? – возмутился Парамон. - Так бабы же. - Зато русские бабы. Цапля при разговорах один на один позволял себе высокую степень самостоятельности, и Парамон, мужик по-своему умный, и знающий, что любая власть обречена, если перестанет слушать здоровую критику, этой самостоятельности не препятствовал: - Так что, Парамон Николаич, бить и душить русских баб можно русскому человеку, а чуркам продавать нельзя? - Нельзя. - А если заплатит хорошо? Парамон задумался и добродушно улыбнулся: - Бес ты, Цапля, воистину бес. - По нужде и закону перемена бывает, Парамон Николаич. А в оружии у нас – воистину нужда. - Подумаю я. А этих – пока повесим. Народ-то соберется, самогоном нас угостит, грех народ обманывать… Цапля хотел повторить прошлое – и начать будущее. Прошлая цивилизация и прошлая государственность на этих землях были созданы бандами работорговцев, называвших себя «русь» и продававших рабынь на юг и восток, византийцам и арабам. От этой торгующей рабынями руси пошла Русская земля, формы рабства потом менялись много раз, сейчас все откатывалось до исходного уровня, и Парамон, окажись на его стороне удача, имел шанс стать новым Рюриком, Олегом или Игорем, о котором через двести лет писали бы восторженные похвалы едящие с рук его праправнука летописцы… Под утро Мила и Катя забылись кратким сном, третья женщина так и не заснула, а продолжала сидеть с отрешенным взглядом, иногда разговаривая сама с собою. - Ну, дамочки, на выход, - раздался голос Цапли. Первой встала и пошла к выходу женщина, имени которой ни Мила, ни Катя не знали. Катя вздрогнула и вцепилась в руку Милы, та заставила себя встать, и повести Катю с собой. - Хотел я было, Людмила Анатольевна Ваш дневник прочитать на сон грядущий, да уж простите великодушно, не до того было. Потом прочитаю. На площадке в центре села стояла странная металлическая конструкция – вспомнив, Мила подумала, что так могли выглядеть когда-то футбольные ворота – отец рассказывал, что в юности еще успел поиграть в футбол – только без сетки. Сверху свисали три петли, чуть в стороне стояла скамейка. Несколько в стороне от виселицы стояла все та же бричка с пулеметом, на ней расположились Колян с Толяном. Шагах в тридцати от виселицы стояли зрители – все мужики, человек 50. Лицом к ним прохаживался толстый мужик с длинной рыжей бородой. - Привели, Парамон Николаич! – обратился к нему Цапля. - Пусть постоят пока, я речь держать буду. Увидев виселицу, Катя вздрогнула, Мила шепнула ей: - Немного боли – и все. - Молодцом держитесь, Людмила Николаевна, - рассмеялся Цапля. – Только молодцом-не молодцом, а все равно станете прахом и тленом. Мила, наконец, огрызнулась: - А ты уже – прах и тлен. - Перед кем Вы геройствовать собрались? – рассмеялся Цапля. – Перед этими – он указал плеткой, которую держал в руках, на столпившихся мужиков. – Поверьте, если мы вдруг сейчас разжалобимся и всех вас отпустим, они еще недовольны будут: такого зрелища лишили! - Цыц! – приказал Парамон. – Я говорить буду. - Здорово, мужики! - Здоровы будьте, Парамон Николаич! – ответили мужики. - Зрелище хотите посмотреть, как голые бабы ногами дрыгают? Это хорошо. Народу что надо, как в старину говорили? Водки и зрелищ! - Верно, - ответили мужики, - хорошее дело. - Только сперва я речь держать буду. Полезное – с приятным. Мы же не просто так злодействуем, мы Россию возрождаем. Россия почему погибла? Почему, я спрашиваю? Мужики молчали, и Парамон ответил сам себе: - А потому Россия погибла, что забыла древние наши русские традиции. Традиционные ценности забыла! Вот! А в чем наши русские традиции? Первое. Царя бойся. Второе. Бога чти. Третье. Водку пей. И четвертое. Бабу бей. Верно ведь говорю, мужики? - Так царя нету, кого бояться-то? – вдруг спросил кто-то. - Вот меня и бойтесь. Чем я вам не царь? - Так царю, Парамон Николаич, надо бы в Кремле короноваться. Короною царскою, - Парамон Николаич, как уже было сказано, допускал немалую степень идеологического плюрализма и терпел здоровую критику. - Верно. А чем здесь не Кремль? Захочу – Кремлем назову. И прямо здесь и коронуюсь. Одна заковыка. Корона пропала. Давно еще. А куда – шут знает. Найдется – буду я коронованный царь, а пока – побуду некоронованным. Согласны, мужики? - Да мы ить всей душой. - Ну, про Бога чти, думаю, пояснять не надо… - Верно, Парамон Николаич! В Бога-то верить надобно, куда же без него? Без бога не до порога…. …А уж про водку объяснять и подавно не буду… Все блаженно заулыбались. - А вот четвертое, про баб, это самое сложное. Это так просто не понять. Кому не понятно – спрашивайте. Позволяю. Правят всем миром сейчас ведьмы. Много они нам вреда сделали, много христианских душ сгубили, верно говорю? - Вернее не бывает, Парамон Николаич! - А ведьмы они кто? – и сам себе ответил - Бабы они. Он торжествующе поднял палец, Мила подумала, что в последний час страшного сна ей довелось услышать одаренного демагога, она даже слабо улыбнулась. Парамон продолжал: - Значит, как получается? Если баб не будет – то и ведьм не будет. Сгинут они со всем своим окаянством. Логика была железная. Мужики задумались. Кто-то спросил: - А вопросец можно? - Да хоть два! - А как же без баб-то дети рождаться будут? Род людской без них прекратится. Парамон снова торжествующе поднял палец: - Ждал я этого вопроса, ждал. А как баб мы перебьем, и кончится ихняя власть над христианским людом, увидит Господь, что очистились мы от грехов, и пошлет нам новых баб – верных и мужебоязненных. Чудо явит. А то – погрязли в грехах, традиции забыли, умствовать стали, - он начал переводить разговор на другую тему. А ум где у человека? В голове. А что еще у человека в голове? - Зубы – крикнул кто-то из мужиков. - Верно, - довольно улыбнулся Парамон. – Зубы. А голова-то, чай, не резиновая? Не резиновая, поди, голова? Значит, чем больше в ней ума, тем зубам места меньше. Ну, а без зубов – какой же русский человек? Это жиды без зубов одним языком пищу жуют, а русскому человеку без зубов – никак. Поэтому – не умствуй, бога чти, царя бойся, водку пей, бабу бей, и не думай. Люби жену как душу, бей ее, как грушу. - Кто же грушу-то бьет? – спросил кто-то из мужиков. -Э, мужики, вы не знаете, а я знаю. Это не про ту грушу. Федот, да не тот. В старые времена грушей мешок тяжелый назывался, по нему кулачные бойцы руками молотили, чтобы силы больше было. - Когда уже все это кончится? – тихо спросила Милу Катя. - Потерпи еще немного. Их обеих мутило, Мила из последних сил заставляла себя стоять на ногах и слегка придерживала Катю. Третья женщина стояла все так же отрешенно. - Видел я такую грушу, бил по ней, кулаки во какие стали, - он показал кулак. Мужики восторженно загудели: - Ну и кулак у вас, Парамон Николаич! Побольше моей головы. - А как же с тем, что люби жену как душу? – был задан вопрос. - И на это ответ есть, - не смутился Парамон. – Если вы душу свою любите, чего вы для нее хотите? Чтобы она к богу попала, а не к черту, верно ведь? Так и жену если прибьете, то она богу душу отдаст, верно? Так что если любите жену и добра желаете, бейте, не смущаясь. Мужики задумчиво переминались с ноги на ногу. Все было очень убедительно, но как-то непривычно. - Вижу я, мужики, что велика эта мудрость и сразу ее не понять, а без ковша самогона – и подавно. Я не неволю. Поймете. У русского человека – к правде чутье, узнает он, где правда. Вы тут все своих баб от нас попрятали – по лесам и болотам. Знаю я, знаю. Но мы – люди смирные, насилия никакого не творим, неволить вас не станем, ничего – ну, кроме самогона – он хохотнул – от вас не требуем, сами поймете – сами побьете. А кто уже понял – милости просим ко мне в отряд. В отряд никто не спешил, кто-то, отважившись, спросил: - А правду люди говорят, что у вас в отряде друг друга в жопу ебут? Парамон, как ни странно, не обиделся, а снова хохотнул: - Ну так во-первых, как русская мудрость гласит, один раз – не пидорас, ну а во-вторых, все русские люди знают: если начальство ебет – значит, любит. Все захохотали. - Кошмарный сон заканчивается сценой из «Города Глупова» - подумалось Миле. - А таперича, - сказал Цапля, после полезного – будет вам приятное. Дамочки разденутся, ручки им свяжут – и в дальний путь. Мила решилась и попросила, о чем хотела: - А можно не связывать мне руки? Я сама все сделаю. Ей хотелось иметь иллюзию свободной смерти. - Это что-то новенькое, - проворчал Парамон. - Все бывает в первый раз, Парамон Николаич, - ответил ему Цапля. – Пусть попробует, даже интересно. - Добрый я сегодня, - сказал Парамон, - разрешаю. - Ну, раздевайтесь, красавицы, - приказал Цапля. Безымянная женщина машинально принялась раздеваться, Мила увидела ее большие набухшие молоком груди – и все поняла. Руки Кати дрожали, зубы стучали, Мила сказала ей: - Я помогу… …И стала раздевать ее, стараясь заслонить спиной от любопытных взглядов мужиков, пялившихся с обостренным интересом. Затем она разделась сама. Народ смотрел с любопытством. Людей не было, была толпа – вспомнилось ей из какой-то старой книги. - Ничего, - злорадно подумала Мила, - если бы этих, Парамона с Цаплей, сажали на кол, любопытства было бы не меньше. Чикатилло связал руки Кате и безымянной женщине, а затем, сказав, «Ну, благословясь», тронул последнюю за плечо. Она все так же отрешенно встала на скамейку – и через мгновение уже раскачивалась туда-сюда. Катя, когда палач подошел к ней, вдруг закричала на всю площадь «Не хочу! Не хочу!» - и рванулась к Миле, та потянулась к ней, но ее с неожиданной силой рванул назад Цапля: - Что же Вы так, Людмила Анатольевна? Казались благоразумной женщиной… Катя билась в петле долго, но, наконец, затихла. - Теперь мой черед, - подумала Мила… …Встала на скамейку, надела на шею петлю. Ей хотелось сказать что-то патетическое, но вместо этого она сказала: - Прощай, постылый свет. - Как трогательно – съехидничал Цапля. Мила помедлила, обводя последним взглядом постылый свет, зрители смотрели с жадным интересом, палач, проявляя нетерпение, двинулся к скамейке, чтобы выбить ее самому… …и внезапно начал валиться на бок…. А голова стоявшего между виселицей и зрителями Парамона разлетелась, как разбившаяся тыква, и из обрубленной шеи забился фонтан крови. - Говно, - успел произнести сидевший на бричке за пулеметом Колян, но дальнейшую его речь и дальнейшие действия остановила очередь из зорькиного автомата. Толян попытался достать пистолет, но получил пулю в руку. Зрители как один свалились на землю, Цапля стоял с поднятыми руками, к Миле, все еще стоявшей с петлей на шее на скамейке, с карабином бежала сестра, а рядом с ней Стелла, на бегу опрокинувшая Цаплю ударом рукояти пистолета, и принявшаяся ножом разрезать веревки на повешенных. Незнакомая Миле очень высокая девушка с автоматом в руках смотрела за местом действия, а вылезающий из чего-то, что было, скорее всего, автомобилем или электромобилем, молодой мужик бормотал под нос: - Ну и дела! Миле стало очень стыдно, она постаралась прикрыться руками, предоставив снимать с нее петлю Аленушке, целовавшей ее, бормоча: - Хоть здесь мы успели. Мила вспомнила: - А Васенька? - Нет больше Васеньки. Волки съели. – ответила Аленушка. Наконец-то Мила разрыдалась. Одна из повешенных была безнадежно мертва, у второй – молоденькой черноволосой девушки – Стелла обнаружила признаки сердцебиения и, вспоминая все свои познания по реанимации, принялась приводить в чувство. - Была не была! Может, получится. Жаль, Гексу не взяли. Зоря, заметив некоторый непорядок на поле действия, подошла к Толяну, и сильным ударом вывела его из сознательного состояния. Затем, повернувшись к все еще лежавшим на земле мужикам, спросила: - Вот мне даже интересно: от людей у вас что-то есть или нет ничего? - А это как прикажете – ответил кто-то посмелее, а второй спросил: - Убивать сразу будете? Стелла, продолжавшая возиться с Катей, услышала вопрос и сказала: - Лучше сразу. Зоря уже приготовилась к выполнению приказа, но затем ее осенило: - А может, сперва допросить? - Ладно, черт с ними. Пусть друг другу руки свяжут – и ждут. - А чем они вязать-то будут? – поинтересовалась Зоря. - Да своими поясами пусть и вяжут, - ответила Стелла, продолжая реанимировать Катю и досадуя про себя, что рядом нет ни Мары, ни Гексы. Мила, уже кое-как одевшаяся с помощью Аленки, подошла к Стелле. - Ее можно оживить? – спросила она про Катю. - Если можно – сделаю, - не очень вежливо ответила занятая делом Стелла и приказала: - Алька, собери здесь все оружие, контроль за ним и за этими двумя – на тебе У Милы было странное ощущение, что она видит сон во сне. Ее повесили, она – она кошмарного сна – умирает, но в последние секунды у нее галлюцинация, в которой ее жизнь продолжается. Так было в рассказе какого-то древнего американского писателя… Алена собрала оружие и спросила начавшего приходить в себя Цаплю: - Вот я думаю, тебя лучше на кол посадить или на огне изжарить? Миле стало жутко…. Алена спокойно и ровно продолжала говорить Цапле: - Васеньку, ребенка безвинного, волки сожрали. Знаешь, что я с тобой за это сделаю? Цапля попытался что-то сказать, но получилось лишь мычание, какое Алена – совсем другая Алена, чем та, которую знала и любила сестра – поняла по своему: - Верно, не знаешь. Но узнаешь. Совсем скоро. - Уф, - вздохнула Стелла – Вроде, получается. Даже разум не потеряет. Успели… …Она чуть было не опоздала в университет – час пик, скоростное метро переполнено, но все же успела и даже съела купленное перед высоткой родного вуза мороженое – такой сладкий творожный шарик, только замороженный. Аудитория уже была полна, прозвенел звонок и вошла обожаемая Людмила Анатольевна, пример для подражания всех девчонок с филологического – а парней там почти и не было. - Сегодня я буду говорить вам о литературе раннего европейского средневековья. Это были мрачные времена, но все же и в них создавалась литература, работала человеческая мысль, билось живое человеческое чувство. Все эти 500 лет люди – даже имена которых в большинстве случаев не дошли до нас – любили, ненавидели, боролись, стремились, - жили. Руку поднял один из немногих парней на филологическом – Вася – а почему, собственно, Вася? - Можно вопрос? Людмила Анатольевна ободряюще улыбнулась. - Я слышал версию, что, как ни странно, в эту темную эпоху большинству людей жилось лучше, чем до нее и после нее. Жили себе по лесам вольными общинами, государство было слабо и до них дотягивалось редко и мало. Да, высокая культура исчезла, но вся эта высокая культура строилась на эксплуатации народных масс, поэтому с ее исчезновением народным массам стало жить не хуже, а лучше. - Есть такая версия, - подтвердила Людмила Анатольевна, - но ее сторонники забывают, что без высокой культуры и науки народные массы, опущенные в состояние дикости, не способны противостоять ни неурожаям, не эпидемиям, ни первой забредшей в село банде насильников и грабителей. Тут Катя Петрова хочет что-то сказать. Просим. Катя Петрова действительно имела что сказать, и подняла руку, но внезапно почувствовала страшную боль в шее и затылке, все закружилось перед глазами и стало уплывать. - Мне кажется, я умираю – успела подумать она, проваливаясь со своей скамейки в аудитории в воронку, образовавшуюся не под, а над ней… …Катя летела по воронке, и, когда ее вышвырнуло куда-то, открыла глаза. Над ней склонялось незнакомое женское лицо с коротко стриженными золотистыми волосами. - Ты, сестричка, не умираешь, а второй раз рождаешься. Легонькая ты – вот шея и не сломалась. Будь потяжелее – ничего бы я не смогла сделать. Да и петлю этот изувер затянул нетуго. Катя попыталась спросить, где она и что с ней было – и забилась в кашле. - Ожила покойница – произнесла Стелла, Мила нагнулась над Катей, та узнала ее, хотела что-то сказать, Мила пресекла попытку: - Подожди, еще наговоримся. Матвей восторженно произнес: - Ну и чудеса. Мертвых воскрешают. - Это не чудеса, а медицина, - поправила Стелла. Одно дело было сделано, можно было приступать к другому. Оживающей покойницей займется Мила, Зорька пусть контролирует ситуацию, - скорее бы уж Мара и другие приехали – а мы с Аленкой займемся допросом изуверов. Уцелевшие изуверы – т.е. Цапля и Толян – уже пришли в себя и сидели связанные под контролем Аленушки. Стелла подошла к ним. - Ну как, пытать вас или сами все расскажете? - А если сами все расскажем, что нам за это будет? – спросил Цапля. Толян с осуждением посмотрел на него. - Умрете быстро и без мучений. - Слово даешь? – спросил Цапля. Аленка попыталась что-то сказать, но Стелла отвела ее в сторону и все же смогла убедить, что выяснение всей картины деятельности изуверской секты Бабобойц важнее отмщения. - Даю, - сказала она, вернувшись. – Ну… - Что – ну? - Численность, место нахождения основных сил, район деятельности. Все понятно? Цапля, чуть помолчав, заговорил: - Численность у нас – человек 800 – тысяча, сколько точно, не знаю, врать не буду, из них половина в крепости – он на секунду замялся – Ветеррос, что в переводе с французского значит – Русский ветер, другая половина бродит по районам. Мы – периферийный окраинный отряд. «Игра престолов» в то время была достаточно забыта, поэтому Стелла обратила внимание не на название крепости, а на заминку перед тем, как оно было названо. Да и численность показалась ей завышенной. Столько бандитов местное крестьянство не прокормит. - И где этот Ветер гроз? – спросила она. Цапля стал долго пояснять, что был там всего два раза, поэтому объяснить словами не сможет, но зрительная память у него прекрасная, поэтому, если Сестры сохранят ему жизнь до того момента, когда он доведет их до крепости, он готов это сделать. Все это было не очень правдоподобно, поэтому Стелла спросила Толяна – и Цапля сразу поскучнел: - А ты что скажешь? - Я сперва не тебе, я сперва ему скажу, - внезапно ответил Толян. – Ты, Цапля, сучке этой еще пизду полижи. Взялся перед бабами унижаться, Ветер роз какой-то выдумал. Говорил я Парамону, не верь пидорам, предадут они нас бабам, но покойничек, хороший был мужик, но не без греха по пидорской части. Сколько нас было – это уже Стелле – столько здесь на площади и есть. Трое мертвых и двое живых. Нет, врать не буду, другие люди тоже были. Приходили – уходили, пидорство Парамона с этим вот не всем нравилось, он, покойничек, и до нас с Коляном домогался, ан мы его урезонили… Еще пару человек поубивали в разное время. Но какие уж там – от восемьсот до тысячи. Скажу уж лучше – от пяти до десяти. - И, - спросила Стелла мужиков, уже поперевязывавших друг другу руки своими поясами и стоявших под надзором Зорьки, стараясь придерживать локтями сползающие штаны – вы полдюжины пидоров боялись? - Да ить как не бояться, ить сила, - был ответ мужиков, а Толян возмутился: - Да сказано же тебе, Парамон с этим, да и Чикатилло покойничек, пидоры, а мы с Коляном – нет. Гадом буду, если вру. Стелле Толян неожиданно, но вполне понятно понравился, и она его спросила: - А вот если мы тебя отпустим, что делать будешь? - Баб бить – спокойно ответил тот. – Нет мне назад дороги. Я как свою с соседом увидел, тут во мне все и перемкнуло. Не человек баба, а зверь и василиск. Да и я уже не человек…. Так что кончайте меня скорее, грехов так на мне меньше будет, как к богу попаду. – и попросил – только мучайте поменьше. В ходе опроса мужиков Стелла быстро выяснила, что кроме этих пятерых с ними видели раньше лишь двоих, из которых один пропал неизвестно куда, а второго нашли в лесу с пробитой головой, когда он не вернулся с охоты на баб, и что ни о каком Ветерросе никто из мужиков слыхом не слыхивал, а Парамон воспринимался всеми не как командир периферийной банды, а как пророк, вождь и учитель. Цапля же на ходу сымпровизировал про Ветеррос, чтобы протянуть время в надежде сбежать. Стелла с ножом направилась к Толяну. Тот попросил: - Обожди немного, помолюсь. Прости, Авдотья, мое прегрешение, как я тебе твое прощаю. Бог даст, в аду и встретимся… Пить его кровь Стелле почему-то не захотелось. - Стеллочка, а этого мне отдай – искательно попросила Аленка. - А сможешь? - Я кроликов своими руками убивала. Маленьких безобидных добрых пушистых кроликов. А уж этого… Мила возилась с Катей и что-то говорила ей, услышав голос сестры, она посмотрела в ее сторону… …и закрыла глаза, увидев, как Аленка с ножом подходит к Цапле. Раздался жуткий вопль, и продолжался он не то, чтобы совсем долго, но и не коротко. - Аленушка, сестричка, что же с тобой жизнь сделала? И что еще сделает? – думала Мила. Катя, все еще плохо понимавшая, где она на самом деле, спросила: - Где мы? Мила заставила себя ответить: - Мы – в раннем средневековье. Я рассказывала вам о том периоде, и он засосал нас. Наконец, вопль стих. Стелла посмотрела на результаты аленкиной работы и осталась довольна: - Умница! Из тебя такая Воительница получится. Аленка зарделась от похвалы. - Тебе надо имя дать, но на это особый настрой нужен. Ничего, скоро все будет. Примем тебя в Сестринство. Стелла прошлась перед толпой мужиков, расстегнула по своей привычке рубашку, и сказала: - Ну вот, и вся сила. Пять больных изуверов. А вы боялись. Что с вами-то делать? - Перестрелять всех, - предложила Аленка. - Хорошая мысль. Потому как есть вы элемент, для эволюции живой материи бесполезный, и только землю зря занимающий. Пять больных изуверов ваших матерей, жен, сестер, дочерей убивали, а вы им кланялись да самогон подносили, да смотрели, как они голых женщин душат. Не вижу я от вас для эволюции пользы, никакой не вижу. - Стеллушка, - пришло в голову Зорьке, - тут пятьдесят мужланов. Столько патронов уйдет, а их экономить надо бы… Стелла не успела ответить, потому что внезапно заговорил Матвей: - А позвольте, Стелла как уж Вас по батюшке – слово молвить. - Иблисовна я, - рассмеялась Стелла. Участие в боях в Междуречье в составе корпуса «Дочери Иблиса» наложило на нее отпечаток. – Позволяю слово молвить. Матвей подумал, как лучше сказать то, что хотел сказать, и начал: - То Вы забываете, Стелла Иблисовна, при всем моем уважении, что мужики-то своих жен, дочерей, сестер и прочее от энтих по болотам попрятали, от лютой смерти спасаючи. Значит, есть-таки в нас искра божия. Пуганные мы и битые – хоть вами, простите за правду, хоть бандой какой, а не все же в нас потеряно. Уж про эволюцию и что она за царевна такая я не знаю, токмо, бабам своим, как они из болот вернутся, мужики эти-то ох как понадобятся. Столько ж нас хоронить – это ж труда потребует… - Все сказал? – спросила Стелла. Матвей мог сказать еще многое, но главное было сказано, поэтому он кивнул. - А что, Матвей, - продолжила Стелла, - если я договор предложу. Тебя убью, а всех прочих нет. Согласишься? Матвей крепко задумался. Стелла не торопила. Мила во все глаза смотрела на происходящее. Ей было жутко, но интересно и почему-то радостно. - А что, мужики, - спросил, наконец, Матвей, - бабу мою и детишек без меня не оставите, пропасть не дадите? - Не дадим, ей же ей, не дадим! Ты уж, Матюша, пострадай за мир, а мир детям твоим пропасть не даст, да и бабу не обидит. - Глядите, мужики, обещали! Обманете – я к вам с того света трехглавым упырем явлюсь. Режьте, Стелла …Ирбисовна, режьте, - он даже расстегнул ворот рубашки. - Э, постойте, постойте, меня-то как забыли, - из толпы мужиков выдвинулся, поддерживая локтями спадающие штаны, сухонький старичок, который еще два часа назад больше других задавал Парамону каверзные вопросы – правда ли, что у Бабобойц все ебут друг друга. - Вы, может, вместо него меня зарежете? - предложил он Стелле. – Дети у меня уже взрослые, сами проживут, а старуху год тому схоронил. - Сначала его, потом тебя, а больше – никого, - ровным голосом ответила Стелла, поигрывая ножом и подходя к Матвею. Тот дрожал мелкой дрожью, и даже закрыл глаза, но с места не двигался. Стелла подошла к Матвею вплотную и резким движениям проведя ножом у него под горлом… …вдвинула нож в ножны, обняла Матвея, щедро расцеловала в губы и не привычным голосом сказала: - Ты уж прости за этот балаган. Я иногда людей ищу, а больше твари попадаются. Поневоле разуверишься. - Хорош балаган, - сказал старик. – Я с перепугу уже успел в штаны напустить. Матвей в радостно-возбужденном истеричном состоянии хлопнул его по плечу: - В штаны напустил, а сбежать не сбежал. Я этого тебе, дед Пескарь, вовек не забуду. Стелла развязала деду Пескарю руки и приказала: - Развязывай остальных. Все. Больше крови не будет. Это я обещаю, - она рассмеялась, - Стелла Иблисовна. Матвей и дед Пескарь принялись развязывать мужикам руки, дед Пескарь воскликнул: - А теперь гулянку можно устроить. С самогоном! Праздник ведь! - Какой праздник? – не поняла Стелла. - Живы остались – вот и праздник, - объяснил дед Пескарь. - Да подождите вы с гулянкой, - не приказала, а предложила Стелла, - сперва баб своих с болот и лесов заберите. - А мы сперва напьемся, потом баб заберем, потом опять напьемся, - возразили мужики. - Ваша воля! Праздник же! – согласилась Стелла. Она впервые в жизни ощутила в себе силу, которая была выше нее и должна была повести туда, куда ей, силе было надо. Во время всей сцены Мила с замиранием сердца смотрела на происходящее и изумлялась, как возможно такое сочетание неподдельной нежности с неподдельной жестокостью. А Зоря, восторженно глядя на Стеллу, вдруг ляпнула: - Стелла, да ведь ты – Вождиня. Вождиня, как было известно всему Сестринству, никогда не умирала, а после победы исчезла в никуда. Идея, что она спит в тайном месте, где-то на Великой равнине, и выйдет из него, когда ее народ будет в последней крайности, не входила в официальную идеологию Сестринства, но пользовалась популярностью у многих Сестер. Пару раз энтузиастками даже организовывались научные экспедиции с целью поисков скрытой Вождини, но результата они дали не больше, чем научные экспедиции в поисках Шамбалы. И да, у Вождини были такие же золотые волосы, как и у Стеллы, да и лицо было похожее, только у Вождини – потоньше и одухотвореннее. - Вождиня придет в последний час, - ответила Стелла. Воюя с шиитами-иранцами, Дочери Иблиса непроизвольно усваивали многое как из обычаев, так и из верований врага, и шиитского ожидание прихода Махди странным образом у Дочерей Иблиса трансформировалось в ожидание возвращения Вождини, которая в последний час спасет свой народ и приведет его к окончательной победе. - Ничего, Мила, ничего, - рассуждала Мила– тебе просто снится средневековье с его – как уж там? – хилиазмом и мессианизмом. И тут на площадь наконец-то въехал тарантас. Мара и ее спутницы были готовы ко всему, но, уже въехав в село, изловили мужлана, не пришедшего на площадь наблюдать за казнью, а посматривавшего на нее откуда-то издалека, и поняв, что Бабобойц перебили ведьмы, рванувшегося то ли забирать жену, то ли самому сидеть с ней на болоте. Мужлан был допрошен и отпущен, и Мара с товарищками уже знали, что приезжают не на бой, а на праздник. Нава рванулась к Аленке, Мара хотела броситься к Зоре, но вспомнила об обязанностях и решила первым делом отчитаться перед Стеллой: - Товарищка командирка, приказ о доставлении на болото бабы и ее зверенышей выполнен… Стелла обняла ее за плечи, поцеловала и напомнила: - Ты забыла, что мы не в бою. Мы равные. - Так точно! – в порыве дисциплины подтвердила Мара, получила щелчок по носу, щелкнула Стеллу в ответ, расхохоталась и побежала к Зоре. Гекса, оглядевшись, увидела Милу, сидевшую с какой-то незнакомой девушкой очень болезненного вида, подумала, что, может быть, нужна ее помощь, и направилась к ним. Мара подбежала к Зоре, они взялись за руки и смотрели друг в друга (пардон, подруга в подругу). Слов было не нужно… - Какие же все они дети, - думала Мила. – Или это не они – дети, а ты – старуха? - Сейчас перепьются все, и баб с детьми только с утра забирать поедут. А тем переживай… - сказал Матвей Стелле. - Так езжай сейчас, тарантас твой, - милостиво вернула Стелла ему его же добро. - Э, куда мир, туда и я. Стелле внезапно стало одиноко. Почувствовав это, к ней подбежала Нава и взяла за руки… Аленка похаживала с карабином, потому как праздник праздником, а бдительность всегда не помешает. Катя приходила в себя мучительно и медленно, но все же до нее дошло, что она осталась живой в петле, но пребывает все в том же мире, только с исчезновением из него некоторых фигур и с появлением других. Мила осторожно спросила: - Куда ты теперь думаешь? - Не знаю. Отец с матерью, как узнают, что я с того света вернулась и что на меня голую все пялились, второй раз убьют. - Я тебя не брошу – пообещала Мила, хотя что делать самой, пока что совершенно не представляла. Между тем мужики прямо на площади, где лежало 6 трупов, расставляли столы, и выносили самогон и закуску. - Мертвецов бы убрать надо… - ни к кому не обращаясь, сказал Матвей. - Так уберите – ответила Стелла. – Женщину мы сами похороним, когда Луна взойдет, а этих присыпьте где-нибудь. Матвей даже не успел ничего ответить, потому что на площадь въехали новые действующие лица. Один совсем молодой мужлан и две девушки. Все трое были на велосипедах, в чем-то, напоминавшем греческие белые хитоны. - Мать честная, ей же ей, Исус Христос, - пробормотал дед Пескарь. После всего пережитого решению Христа, избравшего для второго пришествия именно село Большие Вилы, уже никто из мужиков не удивился бы. На всякий случай Аленка прицелилась, да и Зоря и Марой не раздумывая, перешли в режим боевой готовности. Пришельцы не обратили на это никакого внимания, а, спрыгнув с велосипедов, поклонились честному народу и сказали в один голос: - Мир да любовь вам, добрые люди! Стелла поняла главное – опасности они не представляют, поскольку принадлежат к известной ей по слухам секте миролюбцев, посему улыбнулась и ответила: - Да не такие уж мы и добрые. - Человек добр, - ответил парень. Девушки кивнули. Стелла потянулась: - Человек – не добр, а человечица добра избирательно. Спорить с миролюбцами ей было скучно. Секта образовалась несколько лет назад. На Ближней, а отчасти и на Дальней Периферии в нее шла идеалистически настроенная молодежь из мужланов. Секта проповедовала идеи древнего хуемразя Толстого (того самого, который крал романы у своей несчастной жены) о всеобщей любви, непротивлении злу и т.п. Эти идеи миролюбцы пытались осуществлять на практике, как в своих общинах, так и во внешнем мире. О формах реализации ходили комические слухи, в частности, что девушки-миролюбки, не похоти ради, а от душевной доброты сексуально ублажают престарелых и увечных мужланов, не нужных ни одной бабе, а парни-миролюбцы по той же причине спят с самыми отвратительными и никому не нужными бабами. Все это были только слухи. А вот достоверных историй, как миролюбцы во время криптий подставляли себя под ножи вместо предназначенных на убой мужланов, Стелла знала несколько. Что делать с этим, Сестры разобрались не сразу, и по меньшей мере три миролюбца были убиты, пока Сестринство изучило ситуацию и приняло гуманное решение. Ввиду того, что миролюбцы проповедью ненасилия тушат агрессивные импульсы, присущие всем мужланам, убивать их запрещается категорически. Правда, массовый приток в последние два года в секту миролюбцев идеалистических девушек, рассматривавшихся Сестринством в качестве своей рекрутской базы, начал представлять проблему, но как ее решать, Сестринство еще не определилось. Миролюбец горел прозелитизмом: - Все люди – добры. - И эти – тоже? – кивнула Стелла на валявшиеся то там, то здесь трупы Бабобойц. Девушки посмотрели на трупы и резко погрустнели. Реализация их мечты о мученическом венце откладывалась. - Да давайте хоть познакомимся. Я – Стелла. Эй, Марочка, иди сюда, ты у нас по теории главная. Стелле было скучно, и хотелось позабавиться спором о вещах больших и серьезных. Марочка пришла вместе с Зорей, миролюбцы представились. Парня звали Аркадий, девушек – Юля и Неля (как все сладко-приторно, - подумала Стелла). По делам общины они проезжали по соседству, километрах в двухстах, как вдруг узнали, что в Больших Вилах обосновались Бабобойцы и собираются приносить жертву. Миролюбцы, не медля, покатили в Большие Вилы, дабы предложить в жертву себя вместо тех, кого захватили Бабобойцы, Аркадий, правда, в качестве жертвы не подходил, но мало ли вдруг… О подобной истории с жутким концом Стелла слышала в прошлом году. Тогда Бабобойцы собирались принести в жертву 4 пойманных баб, узнав об этом, 4 миролюбки пришли к ним, чтобы предложить взамен себя. В итоге у Парамона и его банды вместо 4 жертв оказалось 8 Собственно говоря, именно после той истории Цаплю осенило, что попадающее в руки добро зря пропадает, и пора, пора уже от каннибализма переходить к работорговле, на новый виток общественного развития. Мара смотрела на миролюбцев – а Зоря поглядывала на нее с некой ревнивой опаской, обретя Мару, она боялась ее потерять – и думала, что среди мужланов таких одухотворенных лиц она не видела. Не видела она их и у Сестер. Сестры – все - были прекрасны, но совсем другой, античной красотой. Античная доблесть против христианской кротости. Иногда в ходе всего этого Анабасиса Мару тоже посещала мысль, для Милы ставшая навязчивой: все окружающее – бредовый бред. - Идиотки! – сказала Стелла миролюбцам. – Ну, повесили бы они вас вместе с другими, только и всего. - Нет смерти прекраснее, чем смерть за других – с фанатизмом в голосе произнесла одна из миролюбок, какая именно, Стелла не поняла, потому как очень они были похожи. - Так другим от этого было бы нелегче. Мы вот с нашим насилием и нашей наукой двух из трех спасли. - И пятерых убили, - жестко сказал Аркадий. - Ага, пятерых добрых людей, - Стелла вспомнила окровавленную ручку Васеньки. Аркадия осенило, что если мученический венец пока что миновал его единомышленниц, то есть шанс получить его самому: - Вы сами довели этих добрых людей до такого непотребства. Стелла зевнула – как все скучно: - И не нарывайся, и не проси! Не будем мы тебя убивать. Ты сейчас одного знакомого напоминаешь – отца Евграфа. Тоже нас обличать собирается. - Не обличать надо, а усовещивать и пробуждать чувства добрые… - начал Аркадий. - Марочка, ты же всякими вывернутыми интересуешься. Поговори с ними, если интересно. Маре было не особо интересно, но сугубо из вежливости она решила немного поговорить. Мужики меж тем все же оттащили трупы и скинули их на время в погреб, где прошлой ночью ждали смерти Мила и Катя, расставили на площади столы. Праздник начинался. - Присаживайтесь, Стелла Иблисовна – вежливо пригласил Стеллу к столу Матвей. Он даже предложил ей самогон, но она, поморщившись, отказалась. Но мужланы почему-то не вызвали у нее отвращения. Гексюшка с ее доброй натурой пыталась развеселить Катю, получалась это плохо. Мила подошла с другого конца: - А давай смотреть на это как на этнографическую экспедицию. На путешествие в прошлое. - Знаешь, - сказала Катя, - мне хочется повеситься. И снова попасть в настоящее настоящее. - Подожди с этим, - попросила Мила. - Я постараюсь. Нава, раскачиваясь, нарекла Аленушку Алей, о чем и уведомила Стеллу. Той было немного смешно. Не прошедшие обучения в школах Сестринства, эти две отчасти воспринимали все происходящее как жуткую и интересную игру. Впрочем, принадлежность Али к Сестринству сомнений не вызывала. А вот что делать с двумя другими находками – Милой и Катей, было непонятно, но об этом можно было подумать и завтра. Стелла подошла к группе, где беседовали с миролюбцами Мара и Зоря, и предложила: - А давайте спляшем! - А потом – оргию устроим, - рассмеялась Мара. - Ты представляешь, скольким хуемразям придется глаза выкалывать? - Так мы ж попросим, чтобы не смотрели. - И ты думаешь, это их удержит? Танцевали все ведьмы, включая новоназванную Алю, и мужики смотрели на них с восторженной жутью. Дед Пескарь даже не выдержал и присоединился к пляшущему коллективу. Мила и Катя не присоединились, а смотрели со стороны. Катя думала. Жила-была девушка, единственная выжившая дочь у хуторян, писать и читать все же выучилась, прочитала и перечитала несколько случайно имевшихся в доме книг, работала по хозяйству и любила бродить по лесам и болотам, предаваясь своим грезам. Там-то на болоте ее и схватили. Сидя в погребе несколько дней, она не понимала, что происходит, ждала, что ее изнасилуют (пленницы для того и нужны), но этого не произошло, а затем ей сказали, что завтра ее повесят. И вот она жива, но возвращаться некуда – кто ж примет обесчещенную дочь, которую голой видело пол-округи, да на самом деле возвращаться и не хочется. Что дальше делать – неясно. И ей не хотелось расставаться с Милой. Нет, обе они совершенно не были лесбиянками ни по призванию, ни по воспитанию, как, впрочем, не была лесбиянками по призванию большая часть главных героинь, во всяком случае, Стелла и Гекса. Взаимная привязанность, возникшая между Милой и Катей в последнюю, как они были уверены, ночь их жизней имела совершенно другой характер. Мила, потеряв одну сестру с ее сыном и отчасти теряя другую, обрела новую. И терять ее не могла и не хотела. Но что делать дальше, она не знала и сама. Можно, конечно, было забрать Катю и вместе с ней возвращаться в старый дом. Но, как теперь было понятно, жить там стало очень небезопасно, вместо Бабобойц в любой момент могли проявиться другие изуверы или просто грабители и насильники. К тому же в доме все напоминало бы об Ире, Васеньке – и Аленке. То, что последняя не вернется в дом, а пойдет с Сестрами, было очевидно. Значит… И тут Милу осенило. То, что произошло, при всей кошмарности, дало шанс, возможно, единственный в жизни. Шанс увидеть огромный мир, жуткий и интересный. И променять этот шанс на дом на болоте, чтобы потом по вечерам стонать от чувства потерь? Да ни за что! - Риск – благородное дело, вспомнила она присказку отца. - О чем задумалась? – спросила она Катю. Та осмелилась: - Я боюсь тебя потерять. - Ты меня не потеряешь, - пообещала Мила. – Я почти решила, что лучше всего нам с ними пойти на юг. Что мы здесь теряем? Катя задумалась, пытаясь вспомнить, что она теряет. Нет, был Федя, с которым пару раз она обменялась поцелуями, но Федя, узнав, что пол-округи видело ее голой… бррр… - Я – ничего, - вслух сказала она. - А я – воспоминания, хорошие и ужасные… Нет, воспоминания все равно останутся со мной. К ним подсели девицы-миролюбицы, те самые Юля и Неля. Увидев, что надежда принять мученический венец не оправдались, они решили заняться другим полезным делом – прозелитизмом. С точки зрения прозелитизма местные мужики были безнадежны, да и вообще миролюбцы рассматривали своей рекрутской базой прежде всего идеалистическую молодежь. Из таковой молодежи пока что на месте действия присутствовали лишь две чудом спасенные женщины. С чего начинать разговор, миролюбицы толком не знали, поэтому Юля – чуть постарше и чуть повыше, а вообще обе они были беленькие и тоненькие, аки ягнята, неопределенно сказала: - Нужно любить людей… Будь на их месте более старшие и искусные агитаторы, они смогли бы начать разговор как-то поумнее, но Юля и Неля (да и Аркадий) при искреннем фанатизме пока еще не имели навыков в ловле человеков. - Кому – нужно? – спросила Мила. - Богу. - Знаешь, девочка, что-то я от бога этого не слышала. Да и вообще ничего от него не слышала. Как и большинство людей. Религиозной Мила не была никогда, а после событий последних дней стала воинствующей атеисткой, что вполне понятно. - Ты просто закрыла уши, чтобы не слышать его голос. Человек – добр, в каждом заложено добро, и услышь люди голос бога, оно проснется в них. - Эти – Мила кивнула на погреб, где валялись порядочно покореженные тела Парамона и его сподвижников – тоже были добры? - Зло нужно в мире, чтобы пробуждать добро. Пока нужно. И участь злых – хуже участи добрых, нет хуже участи, чем участь злых. - Да, хуже, если они нарвутся на справедливых, - отрезала Мила. - А можно, я скажу? – вмешалась в разговор Катя. Нет хуже участи, чем участь злых? Не было хуже участи, чем моя. Когда я ходила по подвалу и ждала смерти и должна была здесь же… - она, как девушка целомудренная, замялась – ну, все поняли. И потом, когда меня привели вешать и велели раздеваться, а я тряслась, руки меня не слушались, и я думала, что меня напоследок будет лапать этот вот – она кивнула на подвал, и потом, когда он поволок меня, и я поняла, что уже через несколько мгновений меня не будет, и потом, когда мои ноги провалились в пустоту и веревка сдавила горло… Нет участи хуже, чем участь злых, да? У миролюбиц на все был ответ. Юля сказала: - Материя создана Сатаной. Страдания плоти – не от Бога, а от Дьявола. Бог создал душу, плоть создал Дьявол. Чтобы уничтожить страдания, нужно уничтожить плоть. Муки плоти – последняя агония Дьявола. Это было что-то новое и доселе Миле неизвестное, хотя на самом деле миролюбцы просто воспроизводили дуалистические религии совсем далекого прошлого. - Так значит эти – Мила снова кивнула на погреб – богоугодное дело делали? Плоть уничтожали? Богу служили. Юля покачала головой: - Нет. Уничтожение плоти средствами плоти – тоже дело Дьявола. Плоть должна быть уничтожена духом. - Ага, чтобы все сами повесились, без всяких изуверов, - вставила Катя. Юля будто не расслышала: - Когда плоть будет уничтожена духом, прекратятся все страдания, ненависть и раздоры, наступит царство всеобщей любви, все души сольются в одну душу – и она обретет покой. Незаметно подошли Мара с Зорей и стали слушать, не вмешиваясь в разговор. В разговор вмешалась Неля, заговорившая тихим, но проникновенным голосом. - Я жила там, на юге, где цветут лимоны. У отца была мастерская, брат стал геем и был инженером. Я много читала… Люди рождаются, живут, т.е. страдают, и умирают. И так поколение за поколением. Горы гниющих трупов, скелеты на кладбищах. Зачем все это? В чем смысл? Развитие? Зачем развитие, если в нем страдание? Зачем борьба, зачем прогресс, зачем наука, если от них страдание? Зоря дернула Мару за руку и тихо спросила – а не пальнуть ли нам в нее? – Мара покачала головой, мол, еще успеется. Неля между тем продолжала: - Безумное адское колесо. Мир усложняется, жизнь усложняется, но чем сложнее организм, тем он чувствительнее и тем больше в нем страданий. И я поняла: колесо нужно остановить. Эволюцию нужно оборвать. Начать с себя, а затем это перекинется на других. Жертвуй собой. Откажись от плоти, ее привязанностей и желаний. Твоя плоть все равно станет смердящим трупом через 100 лет, почему сейчас воспринимать ее иначе? Жизнь – страдание, бытие – страдание, в небытии – счастье и покой. Растворись в нирване – и ты обретешь покой. Зоря улыбнулась – про миролюбцев она, как и все Воительницы на станциях и Пограничье была наслышана – и спросила: - Сестрички говорили, чтобы вступить к вам, нужно сперва переспать с десятью самыми отвратительными мужланами? Юля покачала головой: - Для начала – всего с пятью. Я тогда переспала с двумя сифилитиками, одним паралитиком, одним больным болезнью Дауна и одним стариком, ходившим под себя. Неля с укором сказала ей: - Гордыня – от Дьявола. - И как – приятно было? – поинтересовалась Зоря, и ее вдруг кольнула острая боль, что она никогда не сможет рассказать про этот разговор сестричкам из Охранного имени Андреа Дворкин отряда. Смеху-то бы было! - Приятное плоти – приятное Дьяволу. Неприятное плоти – приятное Богу. И тут наконец-то вмешалась Мара: - Не любите вы никого. И сифилитики и паралитики нужны вам только для собственных извращенных хотелок. Через себя переступлю, плоть унижу, зато дух возвышу. Нет у вас любви. Ни к кому. Любить всех – не любить никого. Как уж там один древний хуемразь говорил, ни холодны вы и ни горячи. Не умеете вы любить. И не хотите. А мы умеем. Любим своих – ненавидим врагов – презираем тупых мужланов и тупых баб. Мы – Спарта и Афины. А вы – буддийская нирвана. Как уж Вождиня писала – когда я слышу слово «буддизм», моя рука тянется к рукояти кинжала. Жизнь прекрасна. И смерть прекрасна, если она – достойная смерть. Познание прекрасно. Борьба прекрасна. Любовь прекрасна – когда глаза в глаза и не надо слов. Тело прекрасно. И разум прекрасен. Солнце прекрасно. У нас – Солнце, у вас – липкая грязь. - Тело омерзительно, - ответила Неля. - Убивать его надо, унижать и истреблять. Не у других – у себя. Я как вчера узнала, что можно прямо сейчас принять венец мученический, душа возрадовалась. Тело унизят и убьют, душа от него освободится, и покой обретет. Я бы на твоем месте – это сказано было Кате – ликовала бы. Я еще мечтаю, чтобы в гарем попасть. Чтобы тело каждый день насиловали, а душа этим очищалась. Ненавижу тело! - Какая паскудная достоевщина! – подумала Мара. – Откуда весь этот мазохизм берется? Незаметно подошла Стелла и, выслушав последнюю реплику Нели, поигрывая ножом, приказала ей: - Раздевайся. Не бойся, ничего плохого не сделаю. Оглядев миролюбицу, отчасти даже возрадовавшуюся – неужели все-таки будет мученический венец? – Стелла с видом знатокини сказала: - Тело как тело. Даже красивое. Его бы откормить немного да потренировать – прямо заглядение. Я-то уж думала, родимое пятно на полживота или другой изъян… Может, тебя в Сестры взять? Откормим, натренируем, теории обучим… Ладно, сестрички, кончайте разговор. Вечер наступает – время похорон… Пылал погребальный костер, Стелла снова сказала: - Не черви, огонь заберет тебя. Не прахом ты будешь, а небом. Но прощальный залп из пистолета она не дала, потому что он полагался лишь на похоронах Сестер, а безымянная женщина к ним не принадлежала. О том, чтобы съесть по горсточке ее праха, и речи быть не могло. Зоря вспоминала погибших сестричек из Охранного имени Андреа Двокин отряда и думала, что никто из них не попал на погребальный костер, их израненные и истерзанные хуемразями тела стали пищей червей – и это прощено не будет. Миролюбцы вместе с местными мужиками закапывали останки Бабобойц, а Сестры вместе с Милой и Катей долго сидели у потухающего костра. Вспоминать подвиги покойной было невозможно – да и подвигов за ней, скорее всего, никаких не было, просто несчастная жертва изуверов, поэтому стали петь песни. Именно тогда Мара и Зоря обнаружили, что обе умеют и любят петь – и это тоже посодействовало их сближению. Мара предпочитала песни политические, Зоря – лирические и любовные. Эстетика Сестринства имела два источника – Эллада и советская эстетика 1920-х годов. Некоторые раннесоветские песни переделывались под идеологию Сестринства, другие исполнялись в исконном виде, с соответствующими комментариями. Мара спела «Походный марш», исполняемый на мотив «Красная Армия, марш-марш вперед»: - Высший Совет посылает нас в бой, Смело идем мы на встречу с судьбой. Про песню о юном барабанщике Мара сказала, что, конечно же, на самом деле в оригинале была юная барабанщица, хуемрази исказили сюжет, но даже так все почти прекрасно: - Мы шли под грохот канонады, Мы смерти смотрели в лицо, Вперед продвигались отряды Спартаковцев смелых бойцов. Зоря же любила песни лирические и трогательные. О юной курсантке, влюбившейся в некую Великую Воительницу и спасшую ее, погибнув сама, в бою со свирепыми иранцами. Или о некой Кире, серьезной и доброй девочке, влюбленной в легкомысленную и поверхностную Драгу, крутящую романы и игнорирующую занятия по огневой подготовке. Стелла подключилась и исполнила несколько песен Корпуса «Дочери Иблиса», смысла которых никто из присутствующих не понял, потому что они были на фарси. Гекса слушала песни и думала: - И от всего этого я должна была бы отказаться, если бы ушла из Сестринства? Нет, это выше моих сил. Мила предавалась своим мыслям. То, что Сестринство – не миф, как трехглавые упыри на болотах, а реальнейшая реальность, она уже поняла, как поняла и то, что судьба свела ее именно с Сестрами, и что именно Сестры спасли ее. Многое, что она увидела за этот день в Сестрах, вызывало у нее жуть, и все же – почему, почему они не вызывают у меня отвращения? Почему они симпатичны и своеобразно прекрасны? …Этот вопрос встает и перед самим автором, решившим, наконец, подать собственный голос, благо, он подражает Чернышевскому и Брехту, а не Тургеневу и Толстому, и любит эффект очуждения. Что касается Милы, пусть она разбирается сама, относительно же автора первым делом на ум приходит гипотеза, что он просто сублимирует сексуальное влечение и юные (старшей, Стелле, всего 27) и прекрасные изуверки (как называл их Кривой) нравятся ему уже тем, что они юны и прекрасны. Доля правды в этом ответе есть, но вся правда сложнее. Большая часть великой литературы старых времен посвящена представителям правящих классов, их подвигам, злодеяниям и душевным терзаниям. Те же мушкетеры Дюма относились к трудовому крестьянству и даже к городским буржуа почти так же, как Сестры относятся к мужланам. Но историей этих мушкетеров зачитывались многие поколения подростков, совершенно не принадлежащих к дворянскому сословию. Доблесть, товарищество, верность в любви и ненависти – вот что привлекает в описаниях героев из правящего класса даже тех, кто считает классовое деление общества явлением вредным и подлежащим искоренению. Именно подобные качества вместе со страстью к познанию и рациональным мышлением культивирует Сестринство, которое автор щедро одарил многими сторонами дорогого ему общественного идеала, как и наделил его представительниц многими лучшими качествами человеческой породы. Поэтому антиутопии не получилось. Как не получилось и утопии. Все сложнее и, как сказал бы древний хуемразь Гегель, диалектичнее. Спарта и Афины, кастовое общество с высокой степенью равенства и свободы внутри правящей касты и беспощадным подавлением низших каст. Возрожденная в 22 веке Эллада, с диктатурой одного полиса над подвластной ему периферией… К потухающему костру осторожно подходили мужланы, вежливо слушали и уходили, подошли миролюбцы, и долго сидели в сторонке, не решаясь как-то вмешаться… Мила подумала, что ее кошмарный сон начинает приобретать какой-то другой, менее кошмарный характер, хотя что будет дальше, никому не ведомо…