Critical Distance

1943, США, Бруклин, Нью-Йорк. Вздохнув в третий раз, официант по имени Антонио Фернандес Карьедо положил локти на стойку бара, за которой несколько посетителей допивали последние напитки этой ночи. Его взгляд упал на стол в темном углу, где в данный момент никто не сидел, а только маленькая, на нем стоявшая свечка слабо освещала пространство. Под аккомпанемент меланхолической джазовой мелодии Антонио в очередной раз погрузился в воспоминания об этом столе и о человеке, с которым он именно там познакомился. В тот день, когда это произошло, он как раз думал о том, что прошло уже целых шесть месяцев с тех пор, как он устроился на работу в этом захудалом баре. Шесть месяцев после его переезда из Испании в эту страну «безграничных возможностей, равенства и свободы». М-да. Если бы он заранее знал, какая жизнь его, иммигранта, плохо говорившего по-английски, будет ожидать здесь, ему бы даже в голову не пришло покидать родину. Но было уже слишком поздно, чтобы жалеть об этом. Хотя он был вынужден признаться, что посетители часто выглядели весьма подозрительно. Его шеф, хозяин бара, все время предупреждал его не разговаривать с ними больше, чем необходимо, и ни в коем случае не смотреть им в глаза. Но Антонио не послушался. Не послушался и все-таки уставился в глаза шоколадного цвета, спрятанные под тенью широкополой шляпы. А принадлежали эти глаза мужчине с каштановыми волосами и недовольным выражением лица. На отвороте пиджака его сделанного на заказ костюма торчала красная гвоздика. — Come questo accade? Vuoi tagliare la lingua? (— А с этим что случилось? Он что, язык проглотил?) — проворчал он. Его сопровождающие засмеялись. До Антонио дошло, что тот говорил по-итальянски, но он промолчал, поскольку не знал этот язык. Однако не прекращал глядеть незнакомцу прямо в глаза, а тот в упор уставился на него, пока кто-то другой не начал заказывать напитки. И так началась их история. С тех пор этот мужчина в костюме начал приходить регулярно, всегда садился за один и тот же стол и заказывал бокал красного вина. А Антонио обслуживал его с вечной улыбкой на губах, которая, видимо, мешала итальянцу. Они никогда не разговаривали, а лишь смотрели друг на друга. Эти взгляды длились всего пару секунд, но испанцу они казались вечными. Шеф вскоре заметил, с каким энтузиазмом Антонио чуть ли не бежал каждую ночь к этому столу, чтобы обслуживать загадочного посетителя. — Ты что делаешь? Эти люди — члены мафии! — не выдержал он однажды ранним утром. — Той самой, из Сицилии! А этого типа зовут Ловино Варгас, он их новый босс. Я тебе советую не приставать к нему с твоими дурацкими улыбочками, если хочешь жить дальше. — Мафии? Серьезно? Но он выглядит так, не знаю... невинно, — переспросил Антонио на плохом английском. — Тогда дождись, пока ты увидишь, как он «справляется» с другими «семьями»! Испанец задумался. Он до сих пор не мог поверить, что этот Ловино занимался такими грязными делами. Но ему хоть удалось узнать его имя. И на том спасибо. Игнорируя все предупреждения, Антонио так и продолжал в том же духе, улыбался и даже не думал прекращать их игру взглядов. И со временем ему стало ясно, что этот якобы невинный флирт начал превращаться во что-то гораздо более опасное... в любовь. А подтвердить это он смог лишь одной конкретной ночью. До закрытия бара осталось уже совсем немного. Антонио как раз протирал столы, а Ловино сидел на своем любимом месте и, как всегда, пил вино. Вдруг итальянец начал глядеть по сторонам, хотя и прекрасно знал, что никто не посмеет выгнать его из этого заведения, даже если он останется после закрытия. Его взгляд неизбежно столкнулся со взглядом испанца, и тот в ответ улыбнулся, как герой из какого-то фильма. Ловино нахмурился, сделал последний глоток из бокала, надел шляпу и встал, не отрывая глаз от Антонио. С помощью указательного пальца он дал понять, чтобы тот пошел за ним. Немного нервничая, но не думая дважды, испанец так и сделал. Они направились к запасному выходу и вышли на улицу, оказавшись в пустом темном переулке. Ловино вытащил руки из карманов брюк, засунул одну в пиджак и принялся ждать Антонио. И не успел тот оглянуться, как итальянец схватил его за рубашку, притянул к себе и прижал к его подбородку холодный металл револьвера. — Che cosa mi ha fatto sistemare? Perché mi guardi sempre? (— Что ты ко мне пристал? Почему ты без конца на меня смотришь?) — крикнул он на родном языке. Антонио едва не закричал. Теперь он влип. По-настоящему. — Не понимаю, — ответил он на английском, на что Ловино еще сильнее нахмурился. Испанец никак не мог сообразить, почему Ловино обращался к нему исключительно на итальянском, хотя и знал английский. Да, знал. Антонио сам слышал. — Non mi piace il tuo aspetto, (— Мне не нравятся твои взгляды.) — прошипел мафиози. Тут Антонио, несмотря на весь страх, заметил одну вещь: Ловино не держал палец на спусковом крючке. Значит, видимо, все-таки не собирался убивать его. Так что, чувствуя внезапный припадок безумия, испанец решил пойти на риск. Даже зная, что ему за такую глупость буквально могли снести голову с плеч. Он осторожно обхватил руку Ловино, до сих пор державшую оружие, и медленно убрал ее со своего подбородка, удивляясь, почему итальянец никак не сопротивлялся и не стрелял в него. Поддаваясь сильнейшему инстинкту и не отрывая от него глаз, Антонио затем взял... и поцеловал его! Да, он посмел поцеловать дона мафии в губы! А тот не только не прикончил его, а поцеловал в ответ. И вот так началось их странное совместное приключение. Они продолжали встречаться в баре, делая вид, что между ними ничего не происходило, кроме обмена взглядов, а когда заканчивался рабочий день испанца, шли целоваться в этом пустом переулке, наконец выпуская все подавленные желание. Со временем их поцелуи превратились в дикие страстные сражения, безмолвные насмешки над мужчинами в черных костюмах, которые сидели в баре и ждали босса, думая, что тот занимался бизнесом. А шеф бара тем временем молился за жизнь Антонио. Сам Антонио впервые был рад, что этот переулок принадлежал к самому опасному району всего Бруклина, потому что ни один человек не смел туда заходить и прерывать их отчаянные поцелуи. Лишь некоторые вздохи и стоны раздавались в почти полной тишине, царившей между ними. Но вскоре им это все стало мало, и они решили сделать следующий шаг. Для Антонио это было как наслаждение из самого рая... несмотря на то, что он в буквальном смысле грозил провалиться в ад. Он обожал притворяться подчиненным Ловино, когда они брали номер в отеле, чувствуя возбуждение при мысли, что их могли в любой момент поймать. Обожал чрезвычайно серьезное лицо Ловино перед заходом в комнату. И обожал, как они бросались друг на друга, чтобы стянуть с себя одежду, чуть не разрывая ее на куски. Раздевая Ловино, Антонио всегда чувствовал, будто снимал с него не только костюм, но и все следы мафии, оставляя лишь молодого итальянского парня, который хотел любви. Он наслаждался тихими стонами, которые его партнер пытался подавить, и страстными криками, неизбежно следовавшими за теми. Прислушивался к красивыми, еле понятными итальянскими словами, пока сам шептал Ловино испанские на ухо. Влюбился во взъерошенные волосы и покрасневшее лицо мафиози, обожал видеть следы своих поцелуев у того на ключице и груди, а еще те моменты, когда они после всего просто лежали на кровати и молча глядели друг на друга. Испанец с улыбкой, а итальянец — будто пытался изучить его. У Антонио появилась странная привычка гладить Ловино по спине, пока тот спал, проводить указательным пальцем по его позвоночнику, при этом думая, насколько было романтично, что они не понимали друг друга словами, но зато телами. Хотя у него время от времени возникало подозрение, что Ловино все-таки немного знал его язык. Особенно одной определенной ночью, когда они в очередной раз находились на уже привычной кровати со старыми скрипящими пружинами. Лежавший на Ловино Антонио целовал его в грудь, а затем поднялся по горлу, пока не достиг его уха и шепнул туда тихое «te quiero» («Я тебя люблю».), будто это секретный код, чье значение было понятно только ему. Но не успел он произнести эти слова, как Ловино внезапно оттолкнул его. С таким страхом в глазах, будто его пугало одно лишь представление, что его кто-то мог на самом деле любить. Антонио взял его за руки и поцеловать в губы, чтобы успокоить его. Бояться было нечего. В конце концов они снова лежали рядом на этой кровати и смотрели друг на друга. — E 'pericoloso stare con me, (— Быть со мной — опасно.) — сказал Ловино, чувствуя, как Антонио осторожно отодвинул его челку, чтобы лучше видеть его глаза. — No sé lo que me estás diciendo, pero a juzgar por tu cara, creo que me dices que me aleje de ti, (— Не понимаю, о чем ты говоришь, но судя по твоему лицу, думаю, хочешь, чтобы я держался от тебя подальше.) — ответил испанец, на что итальянец слегка нахмурился. Было так несправедливо, что Ловино мог его понять, а он его нет. Даже несмотря на то, что итальянский и испанский — очень похожие языки. — Bisogna essere consapevoli del fatto che tutto ciò che tutto è distrutto, (— Ты должен знать, что я уничтожаю все, к чему прикасаюсь.) — продолжил Ловино, думая о мафии и глядя на собственные руки, вечно испачканные кровью. Руки, которыми он имел наглость ласкать любимого в этой кровати. Тот взял и принялся целовать их. — Me gustan tus manos, (— Мне нравятся твои руки.) — произнес Антонио, а итальянец провел пальцами по его губам и поцеловал его. Испанец так любил эти руки, любил всего Ловино, также известного как дон Романо. И так продолжали проходить дни, похожие на мечты, на выдуманные сцены из любовного или детективного рассказа. Антонио больше не мог существовать без них. Просыпаться каждый день и ходить на работу ему уже не казалось так ужасно, как раньше, ведь там он встречал причину своего счастья. Но, к сожалению, все приходит к концу. Каждому из нас однажды придется оставить мечты позади и дойти до последней главы даже самой любимой книги. Той ночью Ловино, как всегда, появился в баре в сопровождении подчиненных. На этот раз они все были одеты в черное, включая самого Ловино, носившего теперь белую гвоздику на пиджаке вместо красной. Остальные члены мафии смотрели на него с сочувствием, стараясь, чтобы он не замечал этого, а он осушал один бокал вина за другим, время от времени прикрывая лицо руками или глубоко вздыхая. Все, чтобы не показывать слабость. И ни разу не глядя в сторону Антонио. Хотя их ночная встреча состоялась все равно. В том же отеле, как всегда, но на этот раз без никаких поцелуев и без никакой страсти. Вместо этого Ловино лишь плюхнулся на кровать и горько заплакал, закрывая руками мокрое от слез лицо и подавляя крики, наполненные горем. — ¿Qué pasa? (— Что с тобой?) — спросил Антонио, но безутешно рыдающий Ловино лишь покачал головой, будто пытался отрицать причину своих страданий. — Dime, Lovino. ¿Qué pasa? (— Скажи мне, Ловино, что с тобой?) — повторил испанец и приподнял лицо партнера, чтобы посмотреть ему в глаза, узнать, что происходило с ним. Выражение лица Ловино потрясло его до глубины души. — Mio fratello! Il mio Feliciano! (— Мой брат! Мой Феличиано!) — выдал наконец итальянец ломающимся голосом, цепляясь за одежду Антонио. — Perché è morto? Non era male come mi… peleba se stesso per il suo paese. (— Почему он погиб? Он же не был плохим, как я... а всего лишь воевал за родину.) Продолжая проливать слезы, Ловино закричал от боли и зажмурил глаза, надеясь, что все окажется лишь страшным сном, когда он их снова откроет. — Antonio! Perché il mondo è così ingiusto? Perché ho dovuto lasciare il mio fratello nella guerra… ed io qui, lontano da lui per proteggere il mio presunto. Perché è morto?! (— Антонио! Почему мир такой несправедливый? Почему я должен был отпускать брата на войну? В такую даль, чтобы якобы защитить его от меня? Почему он умер?!) Он чувствовал, будто его тело вот-вот раздавится под тяжестью собственного горя. Антонио имел смутное представление о том, что наверняка случилось, но точно знать не мог. Впервые начиная ненавидеть факт, что они не разговаривали на одном языке, несмотря на то, что Ловино знал английский, впервые начиная ненавидеть этот дурацкий барьер... что не был в состоянии понять самого Ловино и его боль. Он не мог больше терпеть эту невидимую дистанцию между ними. На этот раз они остались одетыми, обнимая друг друга, пока у итальянца не высохли наконец слезы. А когда настало утро, Ловино ушел... и больше никогда не вернулся. Не вернулся ни в бар, ни в переулок, и не только он, но и его подчиненные. Они исчезли без единого следа. Антонио больше всего страдал от мысли, что они даже не расстались из-за трудностей, связанных с мафией, или из-за того, что их жизнь находилась в опасности. А всего лишь из-за жестокой судьбы, которая отняла у Ловино дорогого человека. Возможно, итальянец ушел, потому что боялся потерять еще и его. Вытирая влажной тряпкой стойку бара, испанец еще раз вздохнул и снова взглянул на любимый стол итальянца. Вновь ощущая ту дистанцию, которая теперь стала такой огромной, как никогда.