Тёмное солнышко

В такой мрачный, но по разным причинам для обоих день, Октавиан как раз планировал посетить родовое поместье Дамассилизов. Но, как же глупо, ему не хватило каких-то пары минут, чтобы успеть до трагедии. Мужчина до сих пор винил себя, что не смог быть рядом с мальчиком в те мгновения, чтобы хоть как-то помочь. Позже, он надеялся встретить его на похоронах, но, к его печальному удивлению, Эннирик там не появился. Уже тогда мальчик был не в себе, ведь его мама умерла буквально на его руках. Они играли в доме, дабы скрасить, а вернее успокоить немного нервничавшего в ожидании приезда Октавиана юношу. Но он не дождался. В один такой, казалось бы, незначительный, но позже обратившийся такой трагедией момент, мама Эннирика, до этого глядевшая в сад, вдруг немного побледнела, и, сказав, что ей нужно подышать воздухом, покинула мальчика. При выходе из комнаты она через зеркало посмотрела на сына. Он, конечно, заметил странный, несвойственный матери цвет глаз, немного удивился, но, списав это на обман зрения, успокоился. Действительно, кто же поверит, что каре-зелёные глаза могут засиять красно-синим пламенем? Ох, если бы он знал, что произойдёт дальше, никогда бы не позволил ей спуститься. Она вернулась, сильно шатаясь, примерно через 7 минут, бледная, как Смерть. Но почему-то улыбалась, будто бы показывая сыну, что всё хорошо. Сам мальчик находился в замешательстве. С одной стороны, ему безумно хотелось подбежать к ней, обнять, спрятать в своих объятиях от всего мира, от всех, от всего. Но что-то его останавливало. Какая-то странная, пугающаяся, чужая энергия отходила от неё. Не давая даже шанса приблизиться к матери, эта энергия будто создала вокруг неё купол, чтобы никто не смог помешать происходящему. Женщина улыбнулась, стараясь не показать, с какой болью ей даётся это действие. - Энни, мальчик мой, я безумно тебя люблю. И папу тоже люблю. Я должна вас оставить, хоть и сама очень не хочу этого… Она опять улыбнулась. Постепенно Эннирик начал понимать происходящее. - Не… - Тише, Энни, пожалуйста, не надо кричать. Она, стараясь держать себя прямо, подошла к стулу, и уже практически не слушающимся руками пододвинула его к себе. Эннирик видел, чувствовал, как больно ей сейчас, но оставался стоять на месте. Его будто бы парализовало. - Энни, у меня есть кое-что, что теперь будет принадлежать тебе. Вот, смотри сюда. Она аккуратно сняла цепочку с кулоном, положив её на столик рядом с собой, с нежностью глядя на мальчика. Широко открытыми, пытающимися вникнуть, запомнить, сохранить всё-всё в памяти глазами он глядел на маму, на её действия, на украшения, появляющиеся на столе. Там лежали серьги, кулон и кольцо. - Энни, дорогой мой, всё это теперь твоё. Пожалуйста, пообещай, что ты никогда не оставишь их, всегда-всегда носи их на себе. А сейчас, пожалуйста, надень их… Парень ничего не чувствующими руками надел кольцо и серьги. С такими негнущимися пальцами, конечно же, он не мог застегнуть замок цепочки, только и делая, что роняя его на пол. - Энни, подойди сюда, я помогу… Он никогда не забудет тех холодных, но таких мягких, таких заботливых прикосновений. Не посмеет. От каждого случайного касания он вздрагивал, ощущая, как что-то непреодолимое для него, стараясь не мешать действиям матери, не позволяло ему самому прикоснуться к ней. Будто мираж, дотронуться до которого, даже попытавшись, мальчишка не сможет. - Я буду к тебе иногда приходить. Не бойся меня, в каком виде бы я не была. И, пожалуйста, не плачь из-за меня. Твоему лицу совсем не идут слёзы… Сказав это, она такими бледными и так резко осунувшимися руками аккуратно прикоснулась к его щеке. Мальчик молча смотрел, как по щеке матери скатывается блестящая как бриллиант слезинка. - И, пожалуйста, начни играть на фортепиано… на моём фортепиано. Я буду безгранично этому счастлива. После этих слов она, блаженно улыбнувшись, закрыла глаза и расслабилась, из-за чего её рука безвольно упала вниз, проехав по лицу и торсу юноши. На лице остались несколько слабых, но всё же заметных полос от её пальцев. Эннирик, слово во сне, ничего не слыша, ничего не чувствуя, положил свои пальцы на этот след, безуспешно пытаясь повторить лёгкие прикосновения. - Хорошо, мама. Юноша вышел из комнаты и побрел куда-то, в непонятном ему самому направлении. Он просто шёл, смотря вперёд, но не видя ничего. В голове все ещё была эта странная, болезненная картина и эти немного непонятные, но такие запоминающиеся слова матери. Он невольно дотронулся до перстня, потом до кулона и после до серёг. Они были тёплыми. Может, ему это всего лишь показалось, однако он ещё раз почувствовал прикосновения матери сначала к шее, как когда она застегивала кулон, а позже и лёгкие покалывания на тех полосках, спускающихся на грудь и заканчивающиеся в области солнечного сплетения. - Да, мама. Я сделаю всё, что ты просишь. Юноша вернулся в комнату к матери. - Я тоже тебя люблю, мама. Он аккуратно, уже ничего не боясь, прикоснулся к её, таким же как и у него, серебристым и мягким волосам. Его ничего не остановило, поэтому, сочтя это за некое согласие, мальчик с холодной нежностью положил сначала одну, а потом и вторую руку на голову женщины, спустя пару минут прижав её голову к своей груди. Этот контраст обжигающего холода, прямо-таки навевавшего смерть, и этого невероятного тепла, исходящего из сердца парня, казалось, мог уничтожить весь мир, если бы его владельцы этого захотели. Вдруг парень вскрикнул от прожигающей боли в области ключиц, на пальцах и в ушах. Камни, из которых были созданы эти украшения, начали неистово сиять. Все они были созданы из одного камня, но Эннирик не знал ни откуда этот камень взялся, ни как он называется. Он отпрыгнул от матери, с испугом глядя на свою руку. Камень, ещё несколько минут назад бывший тёмно-коричневым, стал красно-фиолетовым. Увидя зеркало, юноша с испугом взглянул на себя, и… - Нет, нет, нет! Его глаза сияли. Нет, не сияли, они горели красно-фиолетовым, как-будто желая сжечь бедного мальчишку изнутри. - Мама! В зеркале появилось лицо его ныне покойной матери. Он побледнел, совершенно не понимая что происходит. - М..мама? - Тише, тебя могут услышать. В моём дневнике ты найдёшь ответы на несколько появившихся вопросов. - Хо…хорошо… - Но, Энни, запомни. Никто не должен узнать, что ты сейчас видишь меня. Такое иногда будет случаться, главное не бойся меня. Пожалуйста, Энни, просто верь мне. На этих словах мутное изображение исчезло. Эннирик, бедняга, совсем не понимая что происходит, посмотрел на своё отражение. Глаза опять стали карими, не оставляя никаких доказательств недавнего превращения. Камни, абсолютно так же, как и глаза, вернулись в изначальную гамму цвета. И только сейчас юноша понял, что до сегодняшнего дня, все украшения на матери были наполовину зелёными, как и её глаза. - Я, кажется, понял. Мам, я не подведу тебя! Отойдя на пару шагов, он с грустным вздохом, закричал. - Фра-а-а-нц! Дворецкий примчался спустя две минуты, обнаружив мальчика сидящим на коленях перед матерью. Она как будто спала, а чрезвычайная бледность была совсем не заметна на первый взгляд. - Что случилось, милорд? - А ты не видишь!? Юноша не на шутку разозлился. Вскочил, моментально подлетел к дворецкому и схватил последнего за фрак, наклоняя к себе так, чтобы получилось крикнуть в самое ухо. - ОНА МЕРТВА! В одно мгновение на глазах юноши появилась пелена слёз, но прозвучавший в голове голос повторил «пожалуйста, не плачь из-за меня, твоему лицу не идут слёзы» и мальчик, совсем не понимая нахлынувшие эмоции, грохнулся в обморок. Проснулся он уже утром, через два дня. Конечно, никто не решился тащить этого измученного маленького мальчика на похороны, а учитывая как остро он отреагировал на её смерть при дворецком, было решено вообще не напоминать ему об этом мрачном событии. Возможно, и стало причиной исчезновения практически всех связанных с этим событий из памяти мальчика. Однако, никто даже не догадывался, что по ночам, когда всем уже снился десятый сон, парень садился рядом с небольшим зеркальцем и звал маму. Конечно, она не всегда приходила, но когда такая возможность появлялась, они могли разговаривать до пяти часов утра. Она рассказывала ему о том, что он забыл, в хронологическом порядке, разумеется. Возможно, если бы Эннирик попросил её рассказать сначала самое важное, то он вспомнил бы и Октавиана, и то, что их связывало. Возможно, он вспомнил бы все те эмоции, чувства, ощущения, что захватывали его в моменты, когда они вдвоём сидели под деревьями в саду, ели персики, когда вместе катались на лошадях, когда Октавиан обучал мальчика основам фехтования, так аккуратно, будто боясь сломать младшего, придерживая его за талию… Таких моментов было великое множество. Но, к сожалению обоих вышеупомянутых, помнил об этом только один. Помнил и мучился. Он, может, и хотел бы всё это забыть, будь у него такая возможность, но он не мог. Множество раз пытался, но не мог. Не смог. Не смог вычеркнуть это солнечное создание из своей жизни. Не смог отказаться от тех эмоций, которые, словно ураган, захватывали его, обдавая этой сладкой болью целиком, от кончиков пальцев, до волос, при одном лишь только взгляде на этого прекрасного, но такого недосягаемого юношу. Поэтому, чтобы хоть отчасти забыться, Октавиан решил опробовать себя в сражениях, что возвело его на вершину. И вот, спустя всего лишь полтора года, его объявляют принцем. Он был величайшим маршалом, этот факт признавали не только во Франции. Многие, чувствуя эту нарастающую силу и власть, исходящие от этого юнца, преклонялись. Зачем кривить, не многие, все, даже самые уважаемые мужчины страны с не наигранным уважением склоняли перед ним головы. Но, как мы уже знаем, в каждом правиле есть исключения. Эннирик Дамассилиз никогда не преклонялся перед ним так, как хотелось Октавиану. Он склонял голову, смотря на старшего с нескрываемой ненавистью, надменностью и гордостью, как бы говоря «я никогда не сделаю этого добровольно», что очень сильно задевало гордость и чувства принца. Он ведь старше, он на ступень выше, почему же этот мальчишка так упёрт? Ведь он мог хотя бы сделать вид, что уважает его. Но Эннирик и не собирался. Он никогда не понимал, почему этот человек постоянно смотрит на него, никогда не упуская возможности якобы случайно дотронуться, стараясь попасть по открытым участкам тела, будто бы зная, что у младшего останутся красноватые, слегка зудящие следы. Мальчик не знал, что связывает его с этим странноватым человеком, однако от его прикосновений с парнем происходило нечто настолько ему не свойственное, что он всерьёз начинал переживать. Его будто бы накрывало мягким и тёплым одеялом, в то же время по телу проходила резкая волна мурашек, и начиналась непонятная, приятная дрожь, а щёки невольно краснели, что не могло не радовать Октавиана. Его тело помнило эти прикосновения, хоть разум и позабыл. Если бы только Эннирик вспомнил его, вспомнил, как им было весело и хорошо вместе… Но мальчик отчётливо показывал, что ничего такого у него в голове не происходит. В тот, охваченный чёрной тенью, день Октавиан собирался сделать Эннирику подарок. Когда-то давно, когда мальчику было всего 11, они сидели в поместье старшего, играя в шахматы. Да, Октавиан всегда идеально продумывал тактики против врага, всегда прорабатывал все теории, но он, чёрт возьми, просто ненавидел шахматы. А Эннирик, наоборот, был без ума от них. Конечно, на это так же влияло то, что играл он именно с этим юношей. Младшего ужасно забавляло лицо Октавиана, когда он морщился, понимая, что ему снова нужно просчитывать следующий ход, когда он вздыхал, с нескрываемой ненавистью смотря на чёрные фигуры. Но, как всегда, когда он проигрывал мальчику, с наслаждением наблюдал полуприкрытыми глазами, делая вид, что очень расстроен очередным поражением, как Эннирик с явным чувством превосходства даже не пытался скрыть такую детскую радость. Поэтому в тот день, как бы в благодарность за такой прекрасный, хоть и прерванный подарок, Октавиан хотел сыграть с ним в шахматы. Но, конечно же, он подготовился. Фигуры были изготовлены на заказ, из серебра и драгоценностей, ведь глупо было бы делать их из золота, зная, как Эннирик ненавидит этот металл. После похорон, через пару дней, в голову к Октавиану пришла прекрасная идея. Он быстро собрался, не забыв взять с собой эти многострадальческие шахматы, и выехал к родовому поместью мальчика. Он, не скрывая своей улыбки, верил, что такой подарок, хотя бы частично, но вернёт память юноше… - Как… - Приношу свои искренние извинения, но сын герцога приказал никого не пускать. - Но я же.. - К сожалению, не представляю возможным Вам его увидеть. Простите, милорд. Дворецкий Эннирика с грустным вздохом пошёл в сторону покоев господина. Он прекрасно понимал чувства Октавиана, но ничего не мог сделать против приказа мальчика. Конечно, Франц тоже хотел бы, чтобы эти двое снова постоянно находились вместе, но… приказ есть приказ, он не в праве решать. В это время Октавиан стоял перед теперь закрытой для него дверью, глядя вперёд, но ничего не видя. Он стоял, и даже ему самому казалось, что он вот-вот заплачет. - За что..? Я же просто хотел… Он шептал это, сам того не осознавая. Он простоял бы так вечность, если бы его дворецкий не увёл его под руку в карету. Всю дорогу до дворецкого доносилось себе имя мальчика и что-то совсем невнятное, что Октавиан с таким пустым взглядом в пол повторял. Для слуги выглядела эта картина так, словно мужчина хотел наслать на мальчика проклятье или что-то хуже. Когда они приехали, дворецкий открыл дверь кареты перед мужчиной, однако последний даже не шелохнулся, он всё ещё не пришёл в себя. Силой вытащив его оттуда, слуги уложили его в кровать и немедля вызвали врача. - Горячка. Ему необходим отдых и присмотр. - В чём причина, сэр? - Судя по физическим показателям, смею предположить, что причина в голове у господина. У него сегодня произошло что-то очень… ошеломляющее, что и вызвало такую реакцию. Я прав? - Д-да, сэр… правы. Благодарим за визит, Вас проводят. Октавиан, хоть и находился в полудрёме в этот момент, достаточно отчётливо всё слышал. «Что-то очень ошеломляющее? Потеря любимого считается ошеломляющим событием…?» Дворецкий вернулся в комнату и сел на стул напротив кровати. - Почему же так вышло… «Я тоже хочу узнать.» Дворецкий, находящийся в полной уверенности, что мужчина спит, достал утреннюю газету и продолжил беседу с самим собой. - У них же всё было хорошо, почему же маленький господин всё забыл? Почему отказался от господина? Почему заставляет его страдать? «Ох, я тоже хочу найти ответы на всё эти вопросы…» ~ Ты уверен что тебе это действительно нужно? Голос в голове говорил громко и чётко, словно специально кричал, чтобы мужчина, пусть и против воли, но вникнул в каждое услышанное слово. ~ Октавиан, ты ведь взрослый, ты понимаешь это сам. Он не хочет даже видеть тебя. Ты ему про-ти-вен. - Нет, нет! Это не так! Дворецкий вздрогнул. Октавиан приподнялся в кровати, пытаясь отогнать от себя источник звука, и продолжал кричать изо всех сил. - Ты врёшь! Он любит меня! Любит! Он просто забыл это! ~ Не обманывай сам себя, Октавиан. Ты же понимаешь, невозможно забыть того, кого любишь. - Нет! Он не виноват! Он… он вспомнит! Я знаю, вспомнит! Мужчина без сил упал на кровать, закрываясь одеялом с головой, чтобы хоть чуть-чуть заглушить скрипучий голос. ~ Не обма-а-а-анывай себя-я-я-я. - Нет… он вспомнит… я знаю… ~ Не ври, не ври, не ври, не ври! Голос становился лишь громче. Мужчина истошно закричал, резко сел и сразу же упал обратно. - Святой Альбин, спаси и сохрани господина! Дворецкий на коленях подполз к кровати. Октавиан лежал, практически не дыша. - Спит… Дворецкий с облегчением выдохнул и вернулся на свой стул, продолжив читать газетку. Да, тело Октавиана успокоилось и уснуло, однако внутри него сейчас происходила самая настоящая война. Такой маленький, светлый человечек, что зовётся «чувствами», рыдал и кричал, что Эннирик его обязательно вспомнит. А спокойно сидящий напротив человек, Пэнси, казалось, даже не замечал рвущего от боли волосы Сэнти. - Успокойся. Серый человечек встал. - Он-н… же вс-вспомнит… он т-точно вспом-мнит… - Замолчи и слушай. Он наклонился над сидящим в луже из собственных слёз малышом. - Сэнти, конечно, может и вспомнит. Кто знает, всё может произойти… Светлый, казалось начал сиять. - Однако. Шанс этого очень мал. Ничтожно мал. Пэнси обхватил руками заплаканное личико второго. - Ни-чтож-но мал. Это значит, что этого, скорее всего, не произойдёт. Серый резко отстранился. - Поэтому, чтобы не… сидеть в такой луже каждый раз, просто отпусти его. - Отпустить…? Ты что… думаешь, что я… несерьёзен!? Светлый человек начал густеть. - Не реагируй так остро. - Ты…это всё из-за тебя! Если бы не ты, всё было бы хорошо! Если бы не ты, мы бы… приехали раньше и ничего этого не случилось бы! Пэнси распахнул яркие карие глаза. - Ты… сказал что во всём виноват я? Оба человечка меняли свой цвет. Сэнти превращался в кроваво-алого, а второй становился чёрным как смоль. - Да! Ты виноват! Из-за тебя… из-за тебя я обречён страдать всё время! Сэнти становился всё больше и больше. - Успокойся! Так ничему не помочь! Второму оставалось лишь пятиться, чтобы не превратиться в мокрое пятнышко под не на шутку разъярённым другом. Именно после этого события он решился выходить на поле битвы. Он просто не знал, что ещё может скрасить его жизнь. Всё, что приносило до этого радость перестало даже привлекать внимание. Как будто кроме того мальчика никто не существовал. Только они двое, разделённые такой непреодолимой преградой.