Тёмное солнышко

Спустя 8 месяцев после того вечера Эннирик понял слова принца, ведь рассказы его матери наконец-то дошли до моментов их встреч. Когда мама начала рассказывать об Октавиане, начиная с того самого дня рождения сына и до их самой последней встречи, камни начали нагреваться, при этом не меняя цвет, но мальчик даже не замечал этого. Юноша смотрел то на мать, но та кольца, то просто начинал пялиться в стену, пытаясь осознать все сказанные мамой слова. - Т..то есть, мы были как лучшие друзья? - Думаю, даже больше. Я так любила смотреть, как мило вы болтали в саду… Что ж, на сегодня хватит, тебе пора спать. - Н-нет-нет, мама! Пожалуйста, расскажи про него… про нас ещё! Мне очень важно это знать… - Энни… Мама мягко улыбнулась и прикрыла глаза. Мальчик бесшумно вздохнул и внимательно посмотрел в зеркало. - Я понимаю тебя, но я и так рассказала достаточно. Кстати, как у тебя дела с моим фортепиано? - Да, я часто практикуюсь. А ещё… Тут юноша гордо расправил плечи и улыбнулся. - Я сам пишу музыку для него. Украшения остыли, только кольцо на указательном пальце левой руки сменило цвет, так же как и глаза мальчика. - И что же ты написал? - Сейчас покажу. Я всегда держу их в комнате, чтобы тебе показать. Мальчик нырнул под стол, открыл нужный ящик и достал весьма объемную стопку листов. Аккуратно вытаскивая и поднося к зеркалу по одному, мальчик очень старался не помять их, ведь они действительно были ценны для него. - То есть ты написал уже три произведения? - Да… Юноша, сам того не замечая, правой обхватил большой, указательный, средний палец левой руки, от чего не успевшее даже остыть кольцо снова начало сиять, как и его не потухшие глаза. - Энни, расскажи мне всю правду… Я …я же вижу… Женщина с мольбой посмотрела на мальчика. Он вздохнул, сильнее сжав пальцы, от чего раздался тихий неприятный хруст, и, не отпуская их, поднял глаза на стекло. - Я… ты уверена, что хочешь знать это? - Да, Энни. Она с нежностью взглянула на мальчика, но что-то в этом взгляде его напугало. Бросило в холодный пот и заставило тело дрожать, если точнее сказать. Все украшения вдруг раскалились так сильно, что бедный парень, чуть не вскрикнув от боли, с силой прикусил губу. - Л-ладно. Я… у меня были сломаны три пальца… эти, но… Он поднял левую руку, демонстрируя их, загнув оставшиеся. - Но..? - Но об этом никто не знает. Парень резко изменился в лице. Теперь в зеркало смотрел Эннирик Дамассилиз, которого знали лишь немногие. - И не узнает больше. - Энни, почему..? Юноша вздохнул, возвращая свой обычный внешний вид. - Как сказал учитель музыки, да и как я сам вижу, у меня есть некоторые способности к музыке, а конкретнее к композиторству. - Но ты талантлив во всём, за что берёшься, разве нет? - Да. Да, я во всём идеален, и все зовут это талантом. Но это не он. Мальчик снова вздохнул, и, морщась, потёр переносицу. - Вы путаете талант и упорство. Талант — нечто врождённое. Нечто от меня независящее. Благодаря тебе он есть у меня, благодаря тебе и Богу я могу писать эту музыку. Поэтому… Мать внимательно слушала сына, смотря то на него, то на бесконечный поток нот на этих листах, всё больше признавая, что он действительно чертовски талантлив. - … Поэтому я, в благодарность за это… после каждого написанного произведения… я… закрываю крышку фортепиано… на свои пальцы… Юноша прикрыл глаза, откинулся назад и начал тихо петь. Наконец посмотрев в зеркало, он убедился, что там было только его немного нечёткое отражение. - Спокойной ночи, мама. Юноша собрал немного разлетевшиеся по столу листы, убрал их обратно в ящик и подошёл к кровати. «Октавиан, у нас намечается серьёзный разговор, будь готов.» Парень зевнул, и, подумав, что сейчас, наверное, уже утро, провалился в сон. Три написаные им произведения действительно были шедеврами. Первое, как и остальные, он написал случайно. Когда он впервые сел за фортепиано после смерти матери, он, поддавшись нахлынувшим эмоциям, закрыл глаза и ударил по клавишам. Резко, грубо, звонко. Учитель был немного ошарашен, поэтому не смог выдавить из себя ни слова, продолжая молча наблюдать за действиями юноши, надеясь, что последнему не прийдёт в голову сломать инструмент. Однако, спустя пару мгновений, мужчина с удивлением понял, что из-под тонких пальцев мальчика вылетают не просто звуки, а прекрасная мелодия. Учитель схватил бумагу и начал записывать ноты. Руки юноши будто сами собой носились над клавишами, извлекая из них прекрасную музыку. Мальчику тоже так казалось, он не понимал, что он делает, не понимал, почему его руки так уверенно нажимают чёрно-белые пластинки. Вдруг он побледнел. На его бледные руки легли другие, почти невидимые, вес которых совсем не ощущался. Они управляли его движениями, они управляли музыкой. Через несколько мгновений парень осознал, это руки его матери. Ну, как сказать, её руки. Это был их призрак, не зависящий от неё, ведь, как позже выяснилось, его мать даже не знала об этом. Эти слегка холодные, но аккуратные и ласковые руки быстро двигались, будто бы летали над инструментом, держась при этом за пальцы мальчика, так, чтобы со стороны казалось, что юноша играет сам. Так прошло некоторое время. Может, несколько минут, а может и час. Он не знал. Он не следил. Он был заворожён музыкой, и осознанием того, что с ним сейчас играет призрак, вернее, его часть. - Это… это было великолепно! Учитель, отошедший от остолбенения, схватил со стола листки бумаги и начал усердно размахивать ими. - Талант! Вам суждено… Вы должны, нет, обязаны стать композитором! Это… это лучшее, что я слышал за свою жизнь! Учитель разгорячено кричал прямо в лицо мальчика, как бы стараясь донести до последнего свои мысли. А юноша просто смотрел на тыльные стороны своих ладоней, стараясь найти хоть какие-то следы призрачных рук… После этого урока парень, сказав, что ему стало нехорошо, переместился в свою комнату, и больше в этот день оттуда не выходил. Он сидел на кровати и смотрел на немного помятые листы нечего не видящим взглядом, трогая свои пальцы. Спустя неопределённое время он вынул из комода несколько чистых листов, чернильницу и перо. - Так… Спустя долгие минуты кропотливой работы, перед парнем лежала аккуратная стопка из 3 листов. - Вот, теперь правильно. Юноша поочерёдно поднимал листы вверх, внимательно всматриваясь в них, проверяя, не поставил ли он где-нибудь клякс. - Название… Пустая строка вверху первого листа сильно выделялась на фоне исписанных с обеих сторон прямоугольных бумажек. - Ох, если бы ты была здесь… Парень устало откинулся на подушки и прикрыл глаза. Он думал. Вернее, пытался придумать название. Основная проблема заключалась в том, что он практически и не помнил мелодии, которую сыграл. - Ладно. Может, потом что-нибудь придумаю. Со следующими произведениями происходило ровно так же. Он не помнил ни мелодии, ни нот, ни клавиш, на которые так ловко нажимал. Помнил лишь руки, которые так ловко и аккуратно управляли его собственными, извлекая такие неповторимые мелодии. Юноша и сам не понимал, как, имея всего 78 клавиш, можно создавать что-то новое, что-то, чего никто до тебя не создавал… Что-то такое, что будет вдохновлять других писать музыку, что-то, что вернёт веру, что-то, что будет помогать найти верное решение, что-то, что поможет справиться с проблемами… что-то, что может вернуть причины жить. Было, однако, кое-что, что мучало учителя юноши. Он не понимал, почему будущий герцог не назвал ни одно из произведений. Он списывал это на спонтанность написания и, как ни странно, на нехватку воображения. Но больше всего мужчина не понимал, почему после написания музыки юноша приостанавливал занятия на несколько недель. А причина этому была предельно проста. На следующий день после написания первой композиции парень пошёл в музыкальный зал. Подошёл к блестящему белому инструменту, небрежно откинул крышку, поставил листы на подставку, сел на табурет и… замер. - Ах, точно… Он же не умел играть. Комната залилась громким смехом, который был так несвойственен мальчику. - Ну конечно, Я НЕ УМЕЮ! МАМА, ТЫ ЖЕ ЗНАЛА! Юноша истерически кричал. Кричал, бил по роялю, бил себя по рукам. Через несколько секунд в зале появился дворецкий, который, на удивление так же подоспевшего учителя, был ни капельки не напуган, а, наоборот, выглядел абсолютно спокоен, и, казалось, немного улыбался. - Милорд. Милорд! Учитель ошарашено смотрел на мужчину, который абсолютно спокойно подошёл к лежащему и слегка подрагивающему на фортепиано парню, наклонился и прошептал что-то. - Ты прав. Юноша перестал дрожать, выпрямился, на мгновение прикрыл глаза, вернул улетевший лист на нужное место и начал играть. - Вот так. Не переживайте, с ним всё хорошо. Такое иногда случается. Однако, если меня рядом не будет, не пытайтесь успокоить его. Просто быстрее уйдите, оставьте его одного. И, по возможности, как можно скорее расскажите об этом мне, а если меня не найдёте, то горничной. Дворецкий, говоря это, даже не взглянул на учителя музыки, который, наоборот, прямо-таки пялился то на абсолютно спокойного юношу, то на точно такого же мужчину рядом. - Э… ладно… понял. - Франц, учитель, оставьте меня одного… побыстрее, пожалуйста. Мужчины в спешке покинули комнату. Дворецкий, напоследок, поклонился будущему герцогу и довольно громко закрыл за собой двери. Учитель, всё ещё ничего не понимая, вопросительно посмотрел на человека рядом. - Можете быть свободна на сегодня. До свидания. Дворецкий развернулся на 90 градусов и ушёл, пропадая в темноте коридоров поместья. Учитель, всё ещё ничего не понимая, несколько минут смотрел в том направлении, но потом, словно выйдя из транса, начал прислушиваться к музыке, едва слышно доносившейся из-под тяжёлых дверей. Мужчина аккуратно, стараясь не шуметь, подкрался и замер, приложив одно ухо к прохладному дереву. - Волшебно… Едва слышно мужчина, словно в бреду, повторял это слово. Он находился там достаточно долго, однако он сам даже не помнил, сколько простоял так, очнувшись только в момент неестественно громкого звука. Помотав головой, учитель сообразил, что это был звук падения крышки фортепиано, и, поняв что юноша сейчас наверняка выйдет из комнаты, поспешил покинуть свой пост, направляясь к выходу из здания. Однако, не смотря на догадки мужчины, мальчик не торопился покидать этот зал. Он задумчиво смотрел на нотные листы, на закрытое фортепиано, что так красиво переливалось под солнечным светом. - Спасибо. Он произнёс это слово как-то бесчувственно, будто не до конца понимал, где находится, что делает и кого благодарит. Юноша ухмыльнулся и, развернувшись к зеркалу, ухмыльнулся. - Это будет большей благодарностью, я думаю. Он вернулся к инструменту, однако сейчас он стоял на ногах, слегка склонившись и оперевшись руками на фортепиано. Табурет он аккуратно оттолкнул в сторону, дабы тот не мешал. - Вот... Мальчик с трепетом поднял крышку, нежно погладил её, поставив в вертикальное положение. - Так… Большим пальцем левой руки он нажал на «до», так, чтобы остальные пальцы находились за пределами инструмента. - Ха… Парень откинул крышку обратно и взглянул на уже опухший палец. - Спасибо, мама. Юноша довольно вздохнул, закинув голову назад, и, с явным удовольствием, слегка сжал покрасневший палец. - Спасибо, Франц. Я никогда тебя не забуду. Ни-ког-да. После написания остальных произведений парень поступал точно так же, с наслаждением ломая себе следующие пальцы. Об этом не знал даже его дворецкий, привыкший, что его господин иногда носил чёрные или кроваво-красные перчатки из бархата. Сейчас же юноша надевал перчатки из разных пар. На левой руке была красная, на правой — чёрная. К удивлению мальчика, пальцы срастались очень быстро. Спустя две недели он мог полноценно использовать их. Поэтому, когда он понимал, что может снова играть, он вызывал учителя и садился за инструмент, обучаясь азам игры. Когда у него совсем не получалось, те невидимые руки приходили, и, словно беря всё на себя, помогали ему сыграть, иногда что-то совсем незначительное. Однако именно эти моменты парень так сильно ценил. Это напоминало ему о матери, о том, как она всегда помогала ему, как она заботилась о нём, как она любила его… и Октавиана тоже любила. И он тоже его любил. Каждый раз, так спонтанно вспоминая о нём, он хотел съездить к принцу, однако, к вечеру, он забывал и о парне, и о своих чувствах.