И Антон рванул за ним, потому как знал: отчаянные люди зачастую способны на отчаянные поступки. Судя по глухому стуку двери, Арсений только что вышел (вылетел) из кружковой, в дождь и кромешную тьму, не прихватив даже куртки. Дверная лампочка слегка покачивалась над проходом, кидая тусклые блики на стены и крашеный пол коридора. Оценив, что фильму идти ещё довольно долго, Антон толкнул плечом входную дверь и выбежал на улицу. Из-за дождя и неприятного ветра было очень холодно: тусклый фонарь освещал лишь малую часть улицы и дорожку до корпуса, но вожатого нигде не было видно, хотя уйти далеко он не мог. Поблуждав вокруг кружковой, Антон обнаружил пропажу с противоположной стороны от входа, у той части стены, куда не выходили окна. Арсений сидел прямо на земле, сгорбившись: футболка на нём насквозь промокла из-за дождя, а красный галстук от бега съехал куда-то в сторону. Он содрогался в рыданиях, закрывая лицо руками и рвано дыша. Это напоминало настоящую истерику: Антон в ужасе подбежал к другу, быстро обхватил его под рёбра и с несвойственной ему силой вздёрнул вверх, своим телом прижимая к стене. Он обхватил ладонями бледное лицо, заставляя посмотреть на себя, и в голубых глазах увидел только зияющую горечью пустоту. Боль за другого человека раскраивала антоново сердце по швам, и он чувствовал жгучую, всеобъемлющую жалость, когда смотрел на трясущего головой Арсения, разбитого и отчаявшегося, на такого Арсения, которого никогда в своей жизни ещё не видел. Вожатый вцепился в его плечи, плача и сбивчиво шепча несвязные фразы про сестру, про себя, про Антона и родителей. Он всхлипывал, выплёскивая съедающую его боль, и Шастун ничего не мог разобрать, однако чётко услышал выкрикнутое сорванным голосом клеймо:
— Да лучше бы я тогда умер, а не она, я!
Это стало последнем гвоздём в крышке гроба Антона. «Замолчи!»
Он Арсения поцеловал.
Отчаянно, но без напора, всё ещё прижимая его к стене и аккуратно перехватив чужие трясущиеся руки. Скребя пальцами по чужим ладоням, обводя напряжённые плечи в осторожном, неторопливом движении, а потом коснувшись пальцами мокрых скул, поглаживая со всей имеющейся нежностью, как драгоценность, большими пальцами утирая слёзы, горькие на вкус.
А в голове набатом одно: «Замолчи, замолчи, замолчи».
Он целовал так, как не целовал никого и никогда, мечтая забрать хоть грамм чужой боли и не сомневаясь ни в чём, даже если будет отвергнут и высмеян, хотя и знал наверняка: Арсений никогда бы так не сделал.
Арсений не отвечал, закрыв глаза и выдыхая как–то прерывисто и тихо, а затем робко положил ладонь на антонову грудную клетку, туда, где гулко стучит пылкое юношеское сердце. Шастун тем временем уже не ждал ответа: он оторвался от желанных губ, но только нежнее и теплее обнял Арсения, выдыхая куда-то ему за спину.
—Никогда больше так не говори, слышишь? Никогда.
Ожидать окончания фильма они, по понятным причинам, не стали. Антон лишь на минуту оставил вожатого одного, пока, минуя готовящихся ко сну малышей, заходил в «Алые Паруса» за аптечкой с успокоительными. У входа в «Яльмар» Арсений как–то неуверенно остановился, засомневавшись, но Антон взял его за руку и довёл до своей комнаты, в которой, к счастью, всё ещё жил один. Антон сам был в шоке от себя, когда, не терпя возражений, которых к слову особо и не было, дал Арсению чистую футболку и шорты, расправил свою кровать и, попросив растерянного вожатого лечь и никуда не уходить, вышел за дверь.
Предупредив Олю о том, что Арсений не придёт, он закурил прямо на трибунах напротив корпуса, не получая от дыма ни удовольствия, ни расслабления. Антон чувствовал себя, будто оголённый нерв: состояние Арсения не на шутку его напугало. Анализировать собственное поведение не хотелось: Шастун просто не смог оставить вожатого ночевать в «Алых Парусах», не смог бросить его чужим вопросам на растерзание. Антону важно было знать, что Арсений в порядке и в безопасности, даже если и придётся ради этого всю ночь лежать на полу. Сегодня, в такой тяжёлый день его просто нельзя было оставить одного.
«Да не только сегодня», — совсем не весело усмехнулся юноша. Пять минут, только пять минут он постоит на улице, мысленно запрещая самому себе расклеиваться, и вернётся к Арсению.
() () () () ()
В комнате было темно и тихо: вожатый лежал на антоновой кровати, укрывшись одеялом, о котором сам Шастун и думать забыл — ну кто летом пользуется одеялом? Очевидно — Арсений, который, по–видимому, уже спал.
Закрыв дверь на щеколду, Антон вошёл внутрь. На столе лежала пустая ампула, а рядом — вата и раскрытая аптечка. В комнате, конечно, была вторая кровать, но она состояла только из голого пружинного каркаса, и сесть на неё тихо было просто невозможно, поэтому Антон аккуратно, чтобы не потревожить спящего, сел в его ногах и облокотился затылком о прохладную стену, прикрыв глаза. Шок от всего происходящего начал накатывать волнами: Антон рвано выдохнул, когда понял, что действительно поцеловал Арсения, человека, к которому ещё две недели назад обращался по имени–отчеству и считал учителем, наставником. Того Арсения, что дул на разбитые коленки ещё маленькому Антоше, журил за сигареты неопытного подростка и бинтовал запястье взрослому комсомольцу–вожатому.
Комсомольцу… Да какой он после этого комсомолец? В партии такие
неправильные душевные порывы отнюдь не приветствуют, а он ещё и друга в это втянул, чуть ли не в любви признался. Арсений — образец комсомола, гордость партии и уж точно
не болен, в отличие от Антона.
«Боже, что же я наделал?..» — краска вдруг вылилась на его лицо: Антон чуть не взвыл, закусив щёку изнутри. «Он даже не ответил… А вдруг ему было так противно, что он ничего и сказать не смог? Может он просто не хотел обидеть? А вдруг у него кто–то есть? А может…»
— Антон, ты чего сидишь? — вопрос, сказанный с хрипотцой в голосе, прозвучал неожиданно громко, вырвав Шастуна из пучины мыслей, как глупого котёнка из лужи. Антон распахнул глаза и повернул к вожатому голову: Арсений уже сидел рядом, и лунный свет до такой степени правильно ложился на угольные волосы, бледное лицо и вздымающуюся грудь, что Шастун невольно любовался такой нежной, естественной красотой. Нет, он точно ни о чём не жалел — целовать Арсения было равносильным целовать произведение искусства, хотя сам Арсений вряд ли остался в восторге.
—Я тебя разбудил? Прости, пожалуйста, — Антон неловко отодвинулся и проговорил сбивчиво и тихо, опустив голову, —Попытайся ещё заснуть, хорошо? Я знаю, что дурак, что противен тебе, и… Если ты попросишь, я могу отсесть или уйти, когда ты уснёшь, правда. Только останься, ладно? Оле я сказал, что тебя не будет, не беспокойся.
— Антон, тебе ведь вовсе не обязательно возиться со мной, — прошептал вожатый, глядя в сторону, — Я ведь уже взрослый мальчик. Да и на самом деле жалею, что рассказал тебе.
—Жалеешь? — произнёс парень недрогнувшим голосом, хотя сердце тут же обожгло нежданной обидой.
—Да, жалею, —Арсений кивнул, —жалею, что расстроил тебя. Я никому не говорил об этом, Антош, а тебе рассказал — будто на жалость надавил.
Антон вдруг вскинул голову:
—То есть, — начал он негромко, постепенно повышая интонацию, — за три года я стал первым, кто узнал об этом, и узнал только потому, что застал тебя в истерике? — вожатый напряжённо кивнул. —Боже, Арсений! Ты… — Антон почти пыхтел от возмущения, — Ты… Да как можно держать всё это в себе?! Как ты вообще это в одиночку… пережил? — сказал Антон скорее вопросительно. «А пережил ли…?»
Арсений глубоко вздохнул. Что-то зашуршало в темноте комнаты, и через несколько секунд тяжёлая голова опустилась на антоновы острые колени. Вожатый почти уткнулся носом в тазовую косточку парня, который опешил от такого поворота событий, но виду не подал — хватался за чужое доверие, как за спасительную тростинку. Тёплый воздух коснулся его торса, и Антон чуть вздрогнул, отводя взгляд.
Несколько минут Арсений не отвечал, прикрыв глаза, и Шастун уже подумал, что тот задремал. Но совсем скоро во мраке комнаты послышался хриплый голос:
—Я пил, Антош, пил по–чёрному. — вожатый сглотнул и, не открывая глаз, аккуратно разгладил складки на одеяле, лежащем рядом с бедром Антона, —Уехал в брошенный загородный дом, в ту деревню, где мы с тобой перед сменой встретились. В институте месяц не появлялся — не просыхал вообще, только чудом не отчислили. А потом ещё сколько–то… без чувств жил, что ли? Знаешь, будто в вакууме — не вижу, не слышу, не говорю. Я будто не жил, а так — существовал. — Арсений перевернулся на спину, посмотрел Антону в глаза и грустно усмехнулся, — «Не человек, а двуногое бессилие». Я даже не вспомню сейчас, как в институт потом ходил, готовил ли есть вообще, чем занимался… Всё как в тумане, только этот спирт поганый везде — бутылки, штопоры, а главное — этот тошнотворный запах дешёвой водки.
— Я никогда пьяным на улицу не выходил, — продолжил он спустя минуту тишины, — но однажды так отравился палёной водкой, что вышел во двор и горланил стихи на всю деревню. Меня тогда Настасья Михайловна, та, что яблоки продаёт, еле откачала. Так и подружились. Она тогда не спрашивала ни о чём, знала — не отвечу, только всё причитала, что ослепну я от своей водки и как-то смотрела участливо, как… родная? Будто переживала. Хотя, бабули, наверное, все такие — всех людей за внучат считают. — Арсений умилительно улыбнулся, вспоминая доброе лицо соседки.
А у Шаста сердце заколотилось в горле и что-то зарябило в глазах: Арсений, этот сломленный человек, остался совсем один в своём горе, поэтому лучик чужого внимания казался ему настоящим спасением. Антон сглотнул, невольно проводя в голове параллель с брошенным котом, который так и тянется к тёплой руке, льнёт к человеку. По щеке пробежала горячая слеза, и Антон посмотрел на притихшего Арсения, который с закрытыми глазами продолжал водить рукой одеялу, будто гладил его, задевая Антона ласковыми прикосновениями.
«И Арсений, и кот заслуживают любви.»
() () () () ()
Скоро вожатый уснул прямо на чужих коленках, но только тогда, когда Антон, не сдержавшись, начал поглаживать пальцами чёрные пряди волос, иногда затрагивая уши и светлую шею. Так он выражал все невысказанные слова, все проглоченные чувства. Вожатый так ничего и не сказал про тот сумбурный поцелуй, но ведь и не выгнал, не сбежал сам. А Антон был готов хоть всю ночь сидеть так, охраняя сон друга: он облокотился на стену и прикрыл глаза, прислушиваясь к чужому мерному дыханию.
Арсений заслуживает любви.
