Лежать одному под монотонный скрип качели было жутко, поэтому Антон поспешил вылезти из своего укрытия и, хоть это было и вне правил, перепрятаться неподалёку. Однако стоило Шастуну только вернуться к площадке, как он тут же был пойман Мелеховым, который, злорадствуя, потащил его в «темницу» к другим пойманным разбойникам. Там уже был и Арсений, чей смех Антон услышал издалека: вожатый потешался над бурчанием Оли, которая, упершись лбом в его плечо, заунывно причитала что-то вроде «ну это же было ге-ни-аа-льное место, ну А-арс, ну как он меня нашёл, а?». Игровая «темница» была сделана самым незатейливым образом: три сосны были в два слоя обмотаны строительной верёвкой и… всё. Только деревья и только верёвка. Ну и казаки. И разбойники, само собой.
Подняв рукою верёвку, Гришка завёл Антона в плен. Посмотрев на своих псевдо — охранников, Шастун не смог сдержать смех: невнимательный Матвиенко, которому черная краска с усов попала заодно и на два передних зуба, во все тридцать два хищно улыбался пленным, которые чуть ли не по земле катались от такого грозного образа; рядом с ним ошивались Позов и Макаров, у которых Ирина Васильевна отняла палки и запретила гонять ими пленных. Но ребята не отчаялись: они старались следить за разбойниками, лишь иногда отвлекаясь на ироничные замечания в сторону Серёжи. «ПлЕн надёжный, как швейцарские часы», — Антон мысленно усмехнулся и сдержался, чтобы не дернуть сурового Матвиенко за болтающийся хвостик.
Игра продолжалась, однако Шастуну было лень сбегать и обманывать азартных игроков: он уселся на землю и опёрся спиной на шероховатую колючую кору дерева. Его донимали мысли о том, что произошло «за бугром», а точнее, что могло произойти. Он слушал мелодичный смех Арсения и видел, как Оля в шутку бьёт его мелким кулачком в плечо, обиженно скрещивая руки на груди. Он следил за их догонялками в пределах крайне узкой территории, иногда шутил или разговаривал с этой неуёмной парочкой. Антон не понимал, что не так: Арсений вроде говорил с ним как всегда, правда смеялся чуть громче обычного и улыбался широко, и что-то всё равно было по-другому, будто потерялась маленькая частичка паззла, которая вроде и небольшая, но место её — самый центр картины.
А потом Антон понял.
Арсений больше
не смотрит.
При любом, даже самом мимолётном разговоре Арсений всегда старался заглянуть Антону в глаза, построить зрительный контакт, однако теперь взгляд голубых глаз слепо блуждал вокруг, цеплял чужие лица и кроны деревьев, иногда даже щёки или нос Антона, но никогда — глаза. Арсений не смотрел, и Антон почувствовал удручающее одиночество, ведь его друг был не здесь. Он шутил и бегал вокруг, суетился, вёл диалоги с другими игроками и выглядел как-то… слишком активно? Радостно? Непривычно бодро? Антон пытался поймать его взгляд и выглядел если не глупо, то очень комично: шпала, которая вертится всем корпусом, сидя на земле и периодически вскакивает и садится обратно — жалкое зрелище. Шастун и сам чувствовал себя жалко, тщетно пытаясь привлечь чужое внимание. Игра закончилась, и Антон хотел подойти к вожатому с разговором, но тот крайне быстро и бодро ушёл к «Алым парусам» отмывать себя и мелких от стойкого грима.
Вернувшись в корпус и войдя в вожатскую, Антон залпом выпил оставленную на столе воду, пару раз нервно провёл узловатыми пальцами по и без того зачёсанным волосам и упал на кровать. Что-то под ним хрустнуло, и Антон достал из-под себя небольшой, уже придавленный шоколадный батончик и помятую записку:
«Вы так красивы, но так далеки.
Ваш Тайный Друг»
«А я разве играю в тайного друга?..» — Антон задумчиво почесал подбородок. Но он определённо не писал своё имя, и уж точно не кидал бумажку в кепку. Стало быть, это сделал кто-то из отряда? Или тайный друг просто ошибся?
Он ещё немного повертел в руках записку, проверяя на наличие скрытых подписей или инициалов, и вместе с батончиком кинул её в тумбочку. За окном стало сереть: солнце скрылось за ещё не навязчивыми, но уже довольно плотными тучами, которые продолжали сворачиваться в клубы и застилать небо «Орлёнка». Вечером планировалась кино-ночь, причём межотрядная — все желающие могли прийти в кружковую и посмотреть новую серию «Шерлока Холмса и Доктора Ватсона», вышедшую буквально на днях. Антон должен был помочь директору с перестановкой стульев и столов, поэтому, повалявшись несколько минут, он со стоном встал с кровати и направился в туалет — смывать грим.
() () () () ()
Вы замечали когда-нибудь, что шум не бывает одинаков? Он состоит из какофонии совершенно различных звуков, каждый из которых придаёт мелодии движения совершенно новые мотивы. Закрыв глаза и прислушавшись к звукам, Антон осознал, что в других столовых, где он бывал в годы школьной и студенческой жизни, шум совсем другой: в лагерной же вроде и ложки звенят те же, и стаканы цокают похоже, и даже поварихи орут точно, как их городские коллеги по цеху, но всё равно — всё другое. Роднее, может, ближе? Лагерная столовка — это что-то из глубоких недр детских воспоминаний и ассоциаций: болтающие о своём мальчишки и девчонки, негромкая музыка, доносящаяся от домика директора, благодарности поварам после каждого приёма пищи — всё это Шастун слышит с детства, поэтому такой шум ему приятен и дорог.
Поняв, что размышления «с закрытыми глазами» заняли у него добрые пять минут, и отряд уже, скорее всего, с нетерпением ждёт его команды, Антон схватил нетронутую порцию, встал из-за стола и, кивнув коллегам, отнёс посуду. Ирина Васильевна, храни её боже, уже выстроила ребят по парам у выхода, что не оказалось сверхтрудной задачей: все так сильно хотели посмотреть новую серию, что слушались вожатых во всём. Присмирел даже Серёжа Матвиенко: он был самый большой фанат детективов, поэтому пообещал Антону хотя бы один вечер не покалечиться и не покалечить других.
На улице почти стемнело: было прохладно и моросил уставший дождик, поэтому ребята, накинув на плечи куртки, наперегонки побежали к кружковой, по пути показывая друг другу языки и звонко смеясь. Наблюдая за отрядом, Антон снисходительно улыбался, но продолжал идти пешком, потому что, как сказал Позов, «негоже деду за молодыми бегать». Однако когда мимо него торпедой пронеслась грузная Ирина Васильевна, хлюпая шлёпками и громко причитая, Шастун беззвучно рассмеялся и рысцой побежал вслед за отрядом.
Один из классов в кружковой, не в последнюю очередь благодаря самому Антону, преобразился до неузнаваемости и будто стал шире и просторнее. Старый деревянный стол временно перекочевал в коридор, уступая место рядам стульев, и эту картину завершали заранее развёрнутый белый экран и новенький диапроектор, стоящий на высокой подставке. Детей было много: больше всего было ребят из первого отряда, но они уступили лучшие места немногочисленным зрителям из младших отрядов, а сами расселись на оставшиеся стулья и куда придётся — на пол, под проектор или на подоконник.
Из вожатых следить остались Ирина Васильевна, Антон и Арсений, хотя у последнего из отряда пришло всего четыре человека. Ирине Васильевне дети уступили место в самом первом ряду — из страха или из уважения это ещё, конечно, вопрос, но воспитательница осталась более чем довольна. Арсений с Антоном сели на самый последний ряд, почти в коридор — эти места остались свободными, потому что дети предпочли им неудобный паркет, но поближе к экрану.
Они сидели рядом, но будто намеренно не касались друг друга и обменялись только парой вполне деловых фраз. За окном шёл ливень: класс погрузился в темноту, и за стеклом были видны лишь одинокий фонарь и переливающиеся на свету влажные дорожки. Было тихо: свет от экрана падал на сосредоточенные детские лица, на блестящие и воодушевлённые глаза, которые неотрывно наблюдали за расследованием по делу о собаке Баскервилей. Несмотря на неудобное место, Антон вскоре тоже включился в историю и почти наяву почувствовал жар камина и запах табака, который курили Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. В классе было особенно уютно, потому что дождь усиливался и иногда раздавались первые, ещё слабые раскаты грома. Антон грозу любил, наслаждался вспышками молнии, рассекающими на части горизонт, словно хрупкое стекло. В детстве он часто отсчитывал время от световой вспышки до звука, и даже сейчас, погрузившись в фильм, Шастун ненароком считал про себя « Раз, два, три…». Удары грома за окном становились чётче и ближе, будто сосед сверху раз за разом ронял на пол по меньшей мере бетонный блок. Самое удивительное, что дети сидели смирно и будто даже не обращали внимания на испортившуюся погоду. Наверное, интерес к фильму пересилил страх даже в самых маленьких.
Вдруг Антон почувствовал рядом с собою движение: Арсений резко встал, отодвинул стул и, скомкано извинившись, вышел из класса. Гром усиливался: прошло пять минут, затем десять, а Арсений всё не возвращался. «Уйти из кружковой он не мог — там ливень, да и я бы услышал», — подумал Шастун, и, для приличия подождав ещё пару минут, тихо вышел в коридор. Дверь в соседний класс была не закрыта, и Шастун беспрепятственно вошёл внутрь. Свет в комнате оказался выключен, и только тусклый свет уличного фонаря заглядывал в кружковую. Тёмный силуэт почти лежал на столе, облокотившись на дерево руками и закрыв голову ладонями. Вся поза его была какой-то ломаной, неестественной.
—Арсений, — позвал Антон совсем тихо, —Арсений.
Ответа не последовало. Шастун ещё недолго постоял в растерянности, а затем аккуратно подошёл к столу и присел рядом, робко тронув пальцами плечо вожатого. Яркая вспышка за окном на секунду озарила комнату, и следом за ней прогремел, наверное, самый яркий за вечер громовой раскат, длинный и оглушительный. Антон вдруг почувствовал, как Арсений вздрогнул, а следом послышался шумный, сдавленный выдох.
—Арсений, что с тобой? Что случилось?
Арсений не ответил. Не теряя ни секунды, Шастун с напором повернул вожатого на себя, пытаясь заглянуть тома в глаза. На лице Арсения блестели тонкие влажные дорожки, а полуприкрытые глаза нервно бегали вокруг. Антон положил ладони на чужие плечи и в упор посмотрел в голубые глаза.
—Арсений, где больно? Ну не молчи же!
—Я боюсь… грома. — губы его дрожали, — Она ведь тоже его боялась, Антон, а я, я…
Шастун ничего не разобрал, потому что Арсений говорил тихо и сбивчиво: он понял только, что вожатый боится, и что ещё что-то не даёт ему покоя, но допрашивать Арсения сейчас было бы жестоко. Антон не умел достойно поддержать словами, поэтому лишь как-то неловко приобнял его, но вожатый будто этого и ждал — тут же положил тяжёлую голову на подставленное плечо. Сильный, ответственный и всегда собранный Арсений сейчас казался таким уязвимым, что непонятная горечь разлилась в сердце Шастуна. А если бы он вообще не пришёл? Решил бы, что Арсений и сам в состоянии решить свои проблемы? Что тогда?
Арсений тёплый: с каждым раскатом грома он крепче вцеплялся в чужую футболку, будто боясь отстраниться. «Как же боится», — Антон ненавязчиво гладил его по спине, испытывая иррациональный прилив нежности. Он вдруг ощутил себя старшим и будто защищал Арсения, забирал его из хватки страха в свои объятия и задумывался о том, что как никогда сильно хочет поцеловать своего друга. И самое странное, что такое желание уже не шокировало, не сбивало своей противоречивостью. Оно казалось… правильным?
Спустя время Арсений всё же отстранился и негромко заговорил:
—Её звали Аня, — голос его дрогнул, и вожатый на минуту замолчал. Дождь стучал по окнам негромко и мелодично, будто желая стать немым слушателем рассказа. Антон бережно коснулся предплечья вожатого, терпеливо ожидая продолжения.
Арсений заговорил:
—Анечка — моя младшая сестра. Это летом было, после той смены, на которой мы с тобой познакомились. Я тогда на пересмену приехал домой на неделю — она так радовалась. Гулял с ней каждый день, в садик водил, забирал. Помню, как мороженое ели вместе, как на речку ездили, и всё за одну недельку! Я так любил её, Антош, каждые выходные приезжал с института домой, чтоб видеть, как она растёт. Рисовал картинки, платьица шил её куклам, у неё ещё любимая одна была — с жёлтыми волосами, и она… —он сбился и как-то судорожно выдохнул, сглатывая, —Анечка в тот день с ней играла, на полу в спальне. Родителей тогда дома не было — они уехали на дачу, и я остался за главного, готовил на кухне что-то к обеду.
—Когда я услышал кашель и хрип в комнате, я сразу рванулся к ней, — Антон напрягся в ожидании: всё внутри будто разом похолодело, —А там просто… просто растерялся. Я не знал, что делать: ходил вокруг, носился по комнате, тряс руками, хотя должен был оказать первую помощь. Антош, я ведь на врача учусь, я мог успеть, я…— он не договорил: гримаса боли разом исказила бледное лицо. Арсений тряхнул головой, сжав зубы и грубо стирая кулаками набежавшие слёзы. Шастун сам сдерживал эмоции, как мог, но вожатого не трогал. Несколько минут они молчали, прислушиваясь к стуку дождя за окном.
—Она умерла ровно три года назад в скорой, от удушья. Детальку какую-то проглотила, помочь не успели. Не успел. Я не успел. —внутри что-то ухнуло вниз. Антон больше не мог просто смотреть: он с трудом сглотнул ком в горле и сначала неуверенно коснулся чужой подрагивающей руки, а затем не выдержал и сгрёб Арсения в тёплые объятия. Вожатый дрожал, не издавая при этом ни звука, и отчаянно напоминал собою комок концентрированной, невыплаканной боли.
—Когда я в лагере, с отрядом, с детьми–мне спокойнее. Но она снится мне почти каждую ночь. Она сначала смеётся, затем кричит, а потом плачет, Антон, плачет навзрыд, —голос Арсения сорвался: он не плакал, но Антон чувствовал его бешеное сердцебиение и трясущиеся руки, так отчаянно цеплявшиеся за его рубашку. Юноша прислонился виском к чужому виску — паззл в его голове сложился: Антон вспомнил и хроническую усталость Арсения, и «Седуксен» в его аптечке, и неподдельный страх в голубых глазах, когда Антон травмировал руку. Чувство вины гложет этого светлого человека, не даёт ему жить свободно.
—Арс, Арсений, ты ведь ни в чём не виноват, — прошептал Антон, не в силах совладать с голосом, —Это несчастный случай, ты понимаешь?
—Родители доверили её мне. А я, старший брат, не уследил. Виноватый я, Антон, крепко виноватый, — он вдруг выпутался из чужих объятий и поднялся со скамьи. —И тебя вот загрузил своей болью. Зачем? — он измученно улыбнулся растерянному парню и подошёл к двери, однако в проходе вдруг остановился и сказал, не оборачиваясь:
—Родители меня так и не простили. Ты только не жалей меня, Антош, ладно? Это ведь из-за меня она… — не договорив, Арсений надрывно всхлипнул и скрылся в коридоре.
