Champs-Elysees

      Сидя в удобном кресле на балконе в Париже, я плачу, потому что снова облажался. Слезы текут из моих глаз так болезненно, будто это не соленая вода, а яд, разъедающий меня изнутри — снова обрекая мою душу на мучения, снова разбивая мое и так уже расколотое сердце. Я зарываюсь руками в волосы, полностью откидываюсь на чужое удобное кресло, не замечая, насколько в нем комфортно. Сейчас, в эту минуту, мне нет дела до чертовой мебели, до этой квартиры в центре Парижа, есть лишь до их гребаного владельца.       В моих мыслях — нечто. Я все думаю, думаю и думаю лишь о нем. О нем и о том, что я до сих пор ощущаю его руки на своем теле… Черт. Я никогда его не увижу. Снова. Сейчас мне кажется, что еще чуть-чуть, и я умру от этой боли. Внутри меня бушует ураган, мне хочется кричать, мне хочется найти этого проклятого Ричарда Тозиера и набить ему его до жути прекрасную физиономию, а после расцеловать его и никогда больше не отпускать. Но он снова исчез. Испарился, развеваясь сигаретным дымом и впитываясь в мои руки. Он остался лишь в том юношеском мертвом сердце, в той заселенной любовью к нему памяти. В моих горьких слезах. А я думал, что теперь уж точно смогу разгадать все его тайны…       Я никогда не забуду день, когда впервые встретился с ним. И что я испытал — помню как сейчас. То странное волнение, от которого покалывало в подушечках пальцев, я ощущаю до сих пор. Тогда голову вскружило так, что я от неожиданных ощущений просто свалился в постель и проспал целых пять с половиной часов.       Было утро. Нет, это я просто спал, а был ранний день. Солнечный. До сих пор помню, как яркие лучи палящего солнца пробивались сквозь белоснежные занавески и как они бесили меня, потому что я очень хотел продолжить спать. Дело в том, что я всю ночь промаялся с бессонницей и не мог уснуть. Сейчас спать хотелось безумно, но я проснулся. Будто силы свыше кричали мне о том, что давно уже пора вставать. Я разлепил сонные веки и с недовольным выражением лица показал фак куда-то в потолок, намекая этим самым силам, мол, нечего было меня убивать вчера ночью. А затем мама окончательно лишила меня сна.       — Милый, ты проснулся? — Её голос был звонким, полным энергией и энтузиазма. Он мог заменить мне будильник, хотя, впрочем-то, он и заменял. После сказанных слов она что-то уронила и, судя по звуку бьющегося стекла, очевидно разбила, а потом так же громко выругалась и снова окликнула меня. — Эдди, срочно!       — Встаю!       Я вскочил резко, отчего у меня слегка потемнело в глазах, поправил свою белую просторную футболку и серые штаны, которые вновь стали мне большими и спадали. Я вышел из своей комнаты.       Квартира наша была небольшой, мне повезло, что у меня имелась собственная комната. Причем достаточно просторная. Я бы сказал, что она была больше, чем любая другая, и был бы прав. За белой дверью, на которой висел плакат Queen, находилась довольно тесная и узкая прихожая. Там стоял такой же белый, как и дверь, и любая другая вещь в этой квартире, глянцевый комод, на котором хранились мамины духи и один единственный экземпляр туалетной воды, купленной во Франции, за которую мама отдала безумно много денег. Над комодом висело круглое зеркало, а рядом уместились напольная вешалка с отделом под зонтики у ножек и зеленый пуф. Между ними входная дверь, крепкая, металлическая, черно-бурого цвета — единственная настолько темная вещь в нашей квартире. И в этой самой прихожей стояла нарядно одетая мама, размазывающая помаду по губам и поправляющая свои пышные каштановые волосы.       Резкий приторный запах ударил мне прямо в нос, я скривился и почувствовал, что начинаю задыхаться. Чертова астма! Я сбегал за ингалятором, вдохнул в себя желанное лекарство и снова задышал этим ядерным фруктовым ароматом. Кажется, это были Coco Eau de Parfum Chanel, что только-только вышли в производство. Мама привезла их из Франции совершенно недавно, буквально на днях, а сейчас они благополучно благоухали на полу в нашей прихожей.       — Это новые? — задал вопрос я, все еще держа ингалятор у рта.       — Я слишком сильно сейчас счастлива, чтобы грустить по этим духам. Поплачу по ним потом. — Она искренне улыбнулась мне через зеркало, что висело напротив двери в мою комнату, и повернулась в мою сторону, уместив руки с красивым нежно-голубым маникюром мне на плечи. — Извини, Эдди, ты как, нормально? Погоди. — Она переступила через разбитый флакон и легким бегом, придерживая розовый вельветовый пиджак за края, приблизилась к окну, открывая его и позволяя супердорогим разбитым духам радовать прохожих своим вкуснейшим ароматом. Не у каждого была возможность позволить себе такую роскошь, так что этот жест мог сойти за благотворительность.       — А ты, собственно, куда? — я запоздало улыбнулся ей в ответ, хотя стояла она ко мне спиной, выглядывая что-то или кого-то за окном, а после облокотился о стену с серыми обоями с вазонами.       — На бизнес-ланч с коллегами, — она еще больше раскрыла шторы и вновь вернулась ко мне. — Ты опять похудел…       На долю секунды мама поникла, я почувствовал, что снова разбиваю ей сердце. Мне захотелось пойти поесть, только чтобы она не печалилась, но вскоре ее губы вновь растянулись в улыбке. Я знал, что делал ей больно, но ничего не мог с этим поделать.       — С коллегами? — решил проигнорировать слова о своей худобе. — Брось, — я все еще негодующе стоял с ингалятором у рта, готовясь вот-вот прыснуть в себя лекарство, но, несмотря на это, на моем лице можно было разглядеть хитрую ухмылку, буквально кричащую о том, что я все знаю. — Не можешь же ты быть настолько рада встрече с ними. Колись!       «Неужели у мамы кто-то появился?» — подумал тогда я. Мне очень хотелось быть уверенным в своих догадках. Я хотел, чтобы она действительно наконец смогла полюбить кого-то после того, что случилось с… Мой отец был великим человеком, по крайней мере, так говорила мне мама. Началу истории их любви положил его приезд в Америку на практику еще во время учебы. Там он встретил мою маму и по уши влюбился. Она могла часами рассказывать о том, как он души в ней не чаял, холил, баловал и чуть ли ноги ей не целовал. Потом увез ее в родной Париж, познакомил с родственниками, которым она сильно приглянулась, впрочем-то, как и отцу. Спустя несколько лет после свадьбы родился я, толстенький, болезненный ребенок, родился в великой Франции, в городе любви. В городе любви, где мой отец и погиб. Счастье, увы, не может длиться вечно. Он ушел в мир иной, оставив в этом мире лишь прекрасные воспоминания о себе и состояние, на которое мы с мамой жили. После его смерти ей было тяжело оставаться в Париже, абсолютно каждая улочка, каждый уголок напоминали ей о её захороненной любви, и она твердо решила вернуться на родину. Но даже несмотря на это, мы постоянно ездили туда — навещали родственников, ходили по магазинам и просто наслаждались Парижем. Хотя чаще всего мама летала одна. Могла даже оставаться там на несколько дней, а может, и недель, и все это время я жил один. Вообще она думала, что позволяет мне насладиться беззаботной жизнью, привести домой девушку или устроить вечеринку, но я был слишком скучным. Вместо этого я целыми днями спал и читал комиксы про супергероев, прогуливая занятия в школе.       — Почему я не могу быть рада встрече с коллегами? — она засмеялась, устремляя свой взгляд на меня.       — Потому что ты их терпеть не можешь.       — От тебя ничего не скроешь! — Она вновь перескочила через «преграду» из разбитого флакона и сняла свое пальтишко с вешалки. — Так уж и быть, скажу. У меня свидание!       — Да ладно, — мысленно я дал пять самому себе, потому что все-таки был прав, а моей радости не было предела. — И кто он?       В дверь постучали. Три редких степенных стука раздались по квартире громким волнующим звоном. Мама заулыбалась пуще прежнего и покрылась едва заметным румянцем.       — Вот сейчас и увидишь.       Она отворила дверь. Я почувствовал, как прохладный, зябкий ветерок, урожденный сквозняком, ворвался в квартиру, обдавая меня неприятной дрожью и предвкушением. Я стоял, думая, что сейчас, возможно, впаду в разочарование от увиденного. Но, к моему большому счастью (разочарованию), порог переступил очевидно не тот тип людей, который я так не хотел тогда увидеть. Вместе с потоком воздуха в квартиру вошел очень высокий молодой человек. Мое внимание тут же привлекло его длинное твидовое пальто, черное, почти дотягивающееся до его худых, с выпирающими костяшками щиколоток. Он зашел так же степенно, не торопясь, как и стучал, сразу устремляя свой взгляд на мою маму, а я завороженно стоял рядом, пошатываясь, не в силах даже выдохнуть. В тот раз я спёр это на астму, зная наверняка, что это далеко не так. Ухажер моей мамы ступил к ней на встречу, коротко улыбнулся. Я заметил его нежные губы, обрамленные розовой каемкой, белейшие зубы с чуть острыми клыками и настолько красивую улыбку, украшенную маленькими ямочками и впадинками, что я готов был ослепнуть, задохнуться, лишь бы у меня была возможность еще хоть раз на него взглянуть.       Свободного кроя брюки такого же цвета, как и пальто, сидели на нем идеально; изготовленная из самого чистого шелка и расстегнутая у воротника рубашка, безупречно подчеркивающая его стройное, совсем чуточку подкаченное тело, туфли с заостренным концом, начищенные до самого сияния — на нем все это казалось запредельно неземным. Лицо его едва можно было разглядеть из-под черных, как сажа, кудрявых волос, что длиной доходили до плеч и так потрясно обрамляли его острейшие скулы. Однако я все же приметил на нем очки, которые никак не портили его внешний вид, а даже наоборот, несомненно добавляли некий шарм в его и так уже великолепный образ. Черт, да его ничем нельзя было испортить. Рядом с ним я почувствовал себя мелкой пылинкой на огромном полу, маленьким цыпленком среди взрослых петухов. Он выглядел так величественно, так официально и загадочно, что я уже тогда яро захотел его разгадать, разглядеть в нем ту грань, ту связующую между ним и его таинственностью. Мне захотелось его изучить. Но вместо этого я лишь поднес ко рту ингалятор и уже окончательно израсходовал упаковку.       — Здравствуй, Соня, — он приобнял маму одной рукой за талию, другую не вынимая из кармана брюк, наклонился и поцеловал ее в щеку.       — П-привет, — она запнулась, застенчиво убирая прядь волос за ухо.       От нее повеяло счастьем, взволнованностью. Ее длинные светлые ресницы слегка затряслись, задрожали, и я почувствовал, что она была готова пустить слезу. Но моя мама, несмотря на всю свою сентиментальность, дорожила своим макияжем, и я уверен, ни за что бы не начала плакать.       — Извини за этот запах, я торопилась к тебе, случайно разбила и… — она затараторила, но, увидев его стойкое спокойствие, успокоилась и сама. — А это мой сын Эдди, я тебе про него говорила.       Услышав свое имя, я шелохнулся, натягивая спадающие спальные штаны. Господи, я стоял заспанный, немытый и в пижаме, я чувствовал себя ужасно, но даже этот факт не бросал меня в дрожь так, как делали это его легкие непринужденные движения. Мне захотелось убежать, зарыться под хлопковое одеяло и скрыться от чужих таких прекрасных глаз, и одновременно с этим я пылал желанием смотреть лишь на него, забывая про моргание, забывая про дыхание, про то, что запах этих злосчастных духов все еще бил мне по вискам, и про то, что с меня словно стягивали эти чертовы серые штаны.       — Привет, Эдс, — он отпустил мою маму, шагнул ко мне навстречу. Я забыл, как разговаривать связно и думать о чем-то отличном от мыслей о нем. — Я Ричард Тозиер. Можешь звать меня Ричи, если захочешь, — он улыбнулся, чуть наклонив голову в мою сторону. На мое удивление разница в росте у нас оказалась не такой большой, как я себе представил на первый взгляд, но все-таки он был значительно выше меня.       Он наконец высунул руку из кармана и протянул ее мне. Тонкие длинные пальцы заставили смутиться; худые руки, бледная кожа, покрытая небольшим редким волосяным покровом — настолько эстетичных рук я не видал никогда. Или, может, и видал, но впечатление на меня произвели лишь эти, эти руки этого Ричарда Тозиера, который лишь одним взглядом заставил мое сердце биться чаще, а пульс учащаться, словно я сейчас не был статичен, а танцевал какой-нибудь популярный среди моих сверстников брейк-данс. В горле образовался ком, который болезненно перекрыл мне кислород. Я пожал ему руку. Мама поворошила меня по волосам, бросила что-то вроде «убери, пожалуйста, за мной», имея в виду разбитый флакон, и они вместе скрылись за тяжелой дверью. Я простоял так несколько долгих минут, переваривая произошедшее и не в силах совладать с собой.       Что со мной? — задавался я вопросом. Мои мысли смешались в кашу и напоминали несуразицу, комок встревоженности, удивления, страха, восхищения, и я ощущал весь этот спектр эмоций в один момент. То, как повлиял на меня этот Ричи, пугало. Для меня это было в новинку. В ужасающую новинку. Хотелось сослать эти чувства на то, что на меня таким образом подействовал резкий запах духов, но вскоре я убедился, что это не так. Я как прокаженный побрел к кровати, позабыв обо всем, а после упал в нее и, как известно, проспал пять с половиной часов.       Когда я вновь проснулся, я все еще чувствовал фантомное ощущение руки Ричи на своей. За окном уже смеркалось. Слабый запах духов все еще витал где-то в воздухе. На чувствительной к холоду коже выступили мурашки, и я поежился. Даже собственная постель, ассоциирующаяся лишь с теплом, уютом и безопасностью, уже не грела, пропитавшись прохладой и улицей. Я держал уши востро, прислушивался, но не слышал ни единого звука, кроме тех, что забирались в квартиру из все еще распахнутого окна. Стало ясно — дома никого нет. Кроме меня, сидящего в полумраке на холодной, белой, слегка помятой простыни. Рука инстинктивно потянулась к ингалятору, но я тут же себя остановил. Не стоит переусердствовать — подумал тогда я, — я и так уже превысил условия приема лекарства.       Я нашел в себе силы поднять свое ватное тело. Голова раскалывалась, словно все эти пять часов её дробили в мясорубке. Не стоило так много спать. Хотя это можно было оспорить, потому что сейчас меня немного отпустило, и я уже не так сильно ощущал то странное чувство, которое возникло во мне при взгляде на…       Перед глазами всплыл силуэт Ричи — все такой же красивый, манящий. Даже мама, настолько мне родная, не была столь четкой в моих воспоминаниях, как этот молодой человек. Я накинул на себя домашнюю кофту и вышел из своей комнаты. Мысли были спутаны. Я словно странник, заблудившийся в собственных мышлениях. Куда не пойдешь в этом таинственном лабиринте, выходом из него будет все та же злосчастная мысль о Ричарде Тозиере. Ричард… его имя застыло у меня на устах, сладким послевкусием разливаясь по моему дрожащему от холода телу. То ли открытое окно, то ли образ Ричи, складывающийся у меня в голове, доводили меня до этого состояния, я не был уверен. Ни в чем. Однако я все же выбрал закрыть уже это окно и включить в гостиной свет.       Оказавшись в прихожей, я направился к источнику холодного ветра — окну. Шторы от бродящего потока причудливо поднимались, порхая в воздухе, и так же плавно опускались обратно. У этих занавесок был явный роман с ветром — они бросались впляс, как только оказывались наедине, страстно сплетались вместе, обнимались, танцевали вальс. Кружась, они так и норовили выйти за пределы квартиры, сбежать, и не были сокрушены даже такой помехой, как отлично закрепленная гардина. Тем не менее пара креплений все же оторвалась, но их побег не удался — я закатил глаза, щелкнул по включателю и все-таки закрыл окно, разрывая их пятичасовой союз. Привыкшие ко тьме глаза болезненно сомкнулись, замигали, но я почти сразу же адаптировался к яркому свету.       Гостиная с прихожей никак не разделялись, там, где по сути должна была находиться дверь, висела кричащая о своей цене арка, белая, аккуратная и не выглядящая слишком большой. На выходе, слева — гостиная: первое окно с шелковистыми шторами, крутящими роман с ветром, белый двухместный диван. Перед ним небольшой стеклянный столик, на котором ютилась пачка Royals Rothmans, мой комикс, который я планировал дочитать сегодня днем, пепельница с логотипом компании, в которой моя мама работала. Доныне помню, как она однажды принесла ее домой, сказав, что стащила у начальника. Я также помню свой оглушительный смех, что последовал после произнесенных ею слов.       Чуть дальше — телевизор с антенной, напоминающей рога антилопы, покрывшийся мелким слоем пыли. Справа же — так называемся кухня. Второе, закрытое мною окно было некой связующей между ними. Почти вплотную к окну стояла закрепленная к стене и потолку специальной балкой белая барная стойка, заменяющая нам с мамой обеденный стол. Дальше соответственно гарнитур, холодильник и прочая необходимая для кухни ерунда. А вот как раз таки недалеко от холодильника находились двери, ведущие прямиком в покои мамы и сортир, совмещенный вместе с ванной комнатой. Красиво, дорого, оригинально — все, как любила София Каспбрак.       Едва я проснулся, то сразу же устремил взгляд на часы у своей кровати, а сейчас, стоя у кожаного дивана, я снова обратил внимание на время. Поздно. Но не позднее, чем время обычного прихода мамы с работы. Однако после свиданий, которые обычно оканчивались провалом, она возвращалась намного раньше. Но не суть. Я перепрыгнул через спинку дивана, уселся в него как можно удобнее, подминая мягкую подушку под поясницу, дотянулся до 1 тома комикса Avengers West Coast, попутно захватывая свободными пальцами мамины сигареты.       Отличная идея для астматика, Эдди!       Под этой самой подушкой, зажатой моей спиной, лежал коробок спичек, который я еще слегка подрагивающими от холода руками благополучно изъял из-под себя. Комикс я раскрыл на девятнадцатой странице, где и остановился, и уместил его на коленях. Я достал из упаковки сигарету, зажав её кончик между зубов, и бросил пачку на стол. Из-за гладкой поверхности упаковка по инерции покатилась на край стола и вскоре беззвучно свалилась на пол. Зажечь спичку удалось спустя несколько тщетных попыток — хрупкая палочка то и дело обламывлась, заставляя мои неокрепшие нервные клетки медленно разрушаться. Но в конечном итоге я всё-таки сумел закурить.       Тяга за тягой, и я вновь выдыхал серый клубок дыма. Он рассеивался по квартире, впитывался в мебель, в пальцы, заседая глубоко в легких, что любезно принимали табак в себя. На мое тогдашнее удивление я ничего не чувствовал, хотя начал практиковать воровство маминых сигарет достаточно давно, еще в первом классе средней школы. Поразился в том смысле, что я не задыхался и даже почти не кашлял, а в голове и мысли об ингаляторе не появлялось. Все дело было в астме — да, именно в ней, а точнее в ее отсутствии. Нет, она была, но, как я потом узнал, психосоматической. И зародилась во мне от какого-то стресса, хотя как такового я его не испытывал. Как мне потом сказал мой лечащий врач, это из-за того, что я рос без отца. И хотя я не испытывал наглядного дискомфорта, на подсознательном уровне мне как ребенку было тяжко. Оттуда все вытекающие — в том числе и астма, и низкая самооценка. Но астму я все-таки не вылечил. Как и зависимость от никотина.       Я стряхнул тлеющий пепел в пепельницу, смакуя горький привкус от курения, а после в очередной раз вдохнул в себя никотин и окончательно затушил сигарету. Тем временем комикс был открыт на двадцать пятой, завершающей странице. Я был погружен в этот мир, я сражался бок о бок с героями, испытывал весь этот экшн вместе с ними. Однако, несмотря на всю мою вовлеченность, краем уха я все же уловил пронзительный звон связки маминых ключей, а затем как медный рифленый ключ протискивался в личину. Именно в этот момент я вспомнил про разбитый шесть часов назад флакон, что все еще лежал на полу, ожидая, когда же его наконец уберут. Наверняка духи уже впитались, и теперь совершенно точно останется пятно, которое никак не сведется, Эдди! Но осознание до меня всегда доходило слишком поздно, и я лишь досадно вздохнул, понимая, что уже напрасно что-либо предпринимать.       — Я дома!       Я услышал, как мама положила свою чересчур маленькую, но, не побоюсь таких громких слов, роскошную сумочку на пуф. Действительно, «пуф» — именно с таким звучанием я ассоциировал звук соприкосновения дна сумки и мягкой извилистой поверхности зеленого сиденья.       По интонации ее мелодичного голоса я понял, что все прошло более чем хорошо. Она наверняка улыбалась, наверняка была удовлетворена проведенным с Ричардом временем. По телу прошлась дрожь от мыслей о нем, и я сразу же их отмел. В слегка огрубевших от частого курения пальцах вновь запульсировало, словно по телу прошелся заряд тока, который опустился в покалывающие подушечки пальцев и остался там, отзываясь ответной реакцией на Ричи. На секунду я скривился, а затем изобразил подобие легкой улыбки и вышел к матери.       — Привет, — я аккуратно поздоровался, схватил урну с кухни и принялся собирать крупные осколки.       — Господи, Эдди, ты почему не убрался? — Она обошла меня, втискиваясь в узкий проход, и встала в стороне от комода, снимая с себя золотые серьги.       — Плохо было.       — А курить тебе плохо не было, — она закатила глаза. — Твои ночные приступы наверняка из-за этого!       Черт. Я мысленно ударил себя по лбу. — Мам. — Я выкинул остатки флакона, а после поднялся и сходил за веником, чтобы избавиться от более мелких осколков. Духи, как я и полагал, успели впитаться, и запах их ощущался до сих пор. — Как прошло?       Она бросила на меня строгий взгляд, а после, как всегда, смягчилась и заулыбалась, начиная рассказывать о том, где они были, что делали и как Ричи себя преподносил.       Я не заслуживал её доброты, и как вследствие оказалось, я не заслуживал и всю её.       За время ее рассказа я уже успел закончить свою мини-уборку. А затем она переоделась, все еще непрерывно болтая, сделала высокий хвост и принялась готовить нарезку из яблок.       — И вот он целует меня в щеку, — она откусила кусочек яблока, захрустела, активно жестикулируя и смотря то наверх, куда-то на верхние полки, то на меня. Мы сидели за стойкой, жевали яблоки и смеялись, как делали это каждый совместный вечер, — говорит: «до свидания, милая», а потом просто уезжает! Я, конечно, ахуела, но…       — Эй! — перебил её я и рассмеялся пуще прежнего. — А ты на что рассчитывала?       — Ну, во всяком случае, я не рассчитывала ни на какой секс в его машине, хотя, конечно же, очень хотела, — она прикусила губу, загоготала. — Я думала, что он хотя бы меня поцелует. Не в щеку, как делает это обычно, а в губы!       Я обожаю свою маму за это. Господи.       — Да уж, — я загоготал вместе с ней.       Смех заполнил помещение полностью, вымещая запах духов, сигарет. Он был везде — и я был счастлив. Поистине, самым лучшим моим другом за всю жизнь была моя мама, и я ни с кем, как с ней, так искренне не смеялся. Пока однажды не остался наедине с Ричи… Но об этом позже. — Я хотел спросить, а сколько ему лет? Мне он показался уж больно молодым.       — Не показался. Он и есть — молодой. — Мама закинула последний кусочек в рот, показушно пережевала его и, оперевшись ладонями о стойку, слезла с высокой табуретки.       — В смысле?       — В прямом. Ему лет двадцать пять, не больше.       — Что? — я знатно аху… ахнул. — Не могу понять, когда я упустил твою тягу к детям?       — Заткнись, я ненамного старше. — Она бросила в меня кухонное полотенце и вновь захохотала. Я ловко увернулся, также спрыгивая на пол, а после подхватил мамин смех. Однако меня все еще не покидала мысль о том, что Ричи, впрочем-то, был ненамного старше и меня. Девять лет, безусловно, большая разница, но ведь мама ровно на столько же старше его, забавный факт, и все-таки встречалась с ним. А мы могли бы подружиться. Я очень надеялся, что могли. И напрасно, потому что подружиться мне стоило далеко не с Ричи, а со своей пустой глупой головой.       Обычно после подобных вечерних разговоров мы расходились по комнатам, и тот день не был исключением. Я подошел к маме. Она обняла меня, чмокая в макушку и заранее желая мне спокойной ночи. Мы попрощались. Что было дальше — как в тумане, я помню лишь то, как поднял упавшую пачку сигарет и положил в карман брюк. Полагаю, тогда меня снова ждала бессонная ночь, где я с сигаретой в руках, укутавшись в теплый свитер, просидел у открытого окна, думая об этом таинственном Ричи.