Unspeakably Complicated Circumstances (Невыразимо Сложные Обстоятельства)

Седрик вскрикнул и упал на землю, затем выпустил еще одно заклинание. Он был быстр, вероятно, из-за долгих лет оттачивания своих рефлексов ловца. Из того, что Вадетт узнала о Седрике, он был слишком высок, чтобы по-прежнему быть ловцом, но если верить слухам от Невыразимца Блум (трагически погибшей в двадцать пять лет, матери двоих детей), Седрик был невероятен. Что ж, если верить словам Блум, Седрик Диггори был «самым милым парнем в мире», «идеально красивым» и «лучшим ловцом, которого когда-либо видел Хаффлпафф». Вадетт знала, что обычно ей приходилось делить то, что говорит Блум, надвое, но когда дело дошло до Седрика, Блум, возможно, была просто ослеплена его милым личиком. Вадетт смутно помнила, что значит «милый». Она вспомнила, что у ее матери было милое лицо и милые кудри, такие же, как у Вадетт, и что ее мать подарила ей милое платье. Для мальчика иметь милое лицо — в этом было мало смысла. Она предположила, что у Блум был дефицит словарного запаса, а Седрик Диггори был просто красив, возможно, поразительно красив. Но красота не имела значения, когда кто-то весь день прятался в темном защитном плаще, пытаясь остаться незамеченным. — Вставай, Диггори. Невыразимец Иезекииль относится к тебе слишком снисходительно. Как ты думаешь, такие, как Люциус Малфой или Беллатриса Лестрейндж, будут такими же добрыми? — Вадетт почувствовала, как слабая улыбка тронула ее губы. Она потратила годы, учась оттачивать тонкую мимику, и испуганная реакция других людей стоила затраченных усилий. Вадетт слушала, как Седрик и Иезекииль выпустили еще один залп заклинаний. — Добрыми? — эхом отозвался Седрик. Он тяжело дышал, ему не хватало воздуха. — Я думаю, у тебя довольно странное определение понятия «доброта». — А я думаю, что у тебя довольно странное определение понятия быть внимательным, — ответила Вадетт и была вознаграждена еще одним болезненным вскриком, когда Седрик был сбит жалящим заклинанием. Седрик быстро учился, Вадетт отдавала ему должное. Он перестал болтать и всерьез вернулся к дуэли. Вадетт слышала тяжелые шаги по каменному полу. Это был Иезекииль, прибегавший к физическому запугиванию, чтобы ослабить бдительность своего противника. Вадетт находила размеры Иезекииля скорее успокаивающими, нежели пугающими. Время от времени он обнимал ее, и это было похоже на то, что ее обнимала теплая, прочная стена. В его объятиях она чувствовала себя в безопасности. Другие чувствовали себя иначе. Вадетт однажды слышала, как волшебник уронил свою палочку, столкнувшись с разъяренным Иезекиилем. Седрик, однако, держался. Он бросил таранталлегру, затем вдогонку сбивающее с ног заклинание, и Вадетт услышала, как Иезекииль с кряхтением упал на землю. Вадетт подняла руки и захлопала в ладоши, звук был громким в наступившей тишине, поскольку Седрик, вероятно, с удивлением уставился на своего поверженного противника. — Ты молодец, Диггори, — сказала она. — Большинство волшебников теряют самообладание, когда Иезекииль вот так бросается на них. Седрик снова вспомнил, что нужно дышать. — Спасибо, — сказал он усталым голосом. — Это… это ничего не значило. Такой скромный. Вадетт почувствовала, как ее рот искривился в усмешке. — Давай я тебе помогу, — сказал Седрик, и Вадетт услышала, как Иезекииль поднялся на ноги. Седрик Диггори не был самым милым парнем в мире, но он был необычайно порядочным. В первый раз, когда Вадетт победила Иезекииля — и это тоже было с первой попытки, ещё до того, как она обнаружила, насколько он велик, — она так и бросила его окаменевшим на земле, чтобы инструктор помог ему. Эта победа обеспечила ей репутацию одного из лучших полевых агентов среди Невыразимцев. Иезекииль простил ее за это, но, узнав, каким добрым тот был, Вадетт пожалела о своем бессердечном обращении с ним. Другие Невыразимцы — за исключением Блум — скорее думали, что вступление Седрика в их ряды всего в семнадцать лет было беспрецедентным случаем, и что его знаменитость могла сыграть здесь роль. Даже Вадетт, которая была воспитана в катакомбах под Отделом Тайн Невыразимцем Свифтом, не начинала обучение, пока ей не исполнилось восемнадцать. Седрику пошло бы на пользу, если бы он оставил Иезекииля там, где он был, на виду у остальных, но Седрик был слишком порядочным для этого. Иезекииль неуклюже пошел переодеваться, а Вадетт ждала, слушая приближающуюся легкую поступь Седрика. — Итак, я прошёл? — Пока да. Подожди, пока у тебя появится несколько противников, — Вадетт развернулась на каблуках и направилась в столовую. Если судить по запаху, то сегодня вечером был жареный ягненок. А Невыразимцу Хэмишу непоздоровится, если он опять съел все мятное желе. * * * Вадетт только что вернулась с крайне неприятного задания по слежке за Люциусом Малфоем в Отделе тайн. У этого мужчины был совершенно ужасный вкус на одеколон, и все это время Вадетт была уверена, что упадет в обморок от удушающего запаха магнолий. Что еще хуже, всегда было трудно избежать встречи с Исследователями, которые рыскали в Зале Пророчеств и Комнате Вселенной. Полевые агенты от души смеялись над тем фактом, что Волшебный мир считал Невыразимцев дряхлыми Исследователями, от которых пахло заплесневелыми книгами и которые знали архаичные ненужные мелочи. Они еще больше смеялись над тем фактом, что Исследователи не понимали, что таинственная магия, за которой они гнались всю свою жизнь, досталась полевым агентам. Тем не менее, эти Исследователи очень тщательно оберегали свои книги, и один из них выпустил древнее проклятие танцующей обуви, которое почти пробило защитный барьер на плаще Вадетт. Ее реакция — которая заключалась в том, чтобы потанцевать около двух секунд — насторожила Малфоя. Она решила, что на данный момент лучше всего тактически отступить. Все еще пытаясь избавиться от цветочного запаха Люциуса Малфоя, Вадетт завернула за угол в тренажёрный зал и тут же была атакована вонью потеющих учеников. — Давай, Блум, сделай его как следует! — это был Невыразимец Оливер, которому еще предстояло научиться быть беспристрастным, обучая молодых агентов. Вадетт прислонилась к стене и замерла, позволяя своим чувствам воссоздать картину происходящего. Она слышала голоса — добрая дюжина людей аплодировали и кричали, и были там только для того, чтобы наблюдать. Два человека дрались посреди комнаты, шлепая ногами по старым коврикам. Они тяжело дышали, у них была одышка — они занимались этим упражнением уже довольно долго. — Давай, Блум, ты можешь это сделать! Раздался болезненный стон, как будто кто-то выбил из него дыхание. Диггори. Конечно. — Уложи его, девочка! Покажи этой смазливой мордашке! Вадетт поморщилась от «смазливого» комментария. Седрик был в курсе своей внешности, что не означало, что это не задевало его иногда. Очень даже задевало, если судить по звуку удара лицом об пол. Оливер подул в свисток. — Хорошо, поединок завершен. Хорошая работа, Блум. Диггори, у тебя несколько раз был шанс атаковать, ты должен был воспользоваться им до того, как Блум смогла ударить в корпус, — сказал он. — Да, сэр. Спасибо. Вадетт услышала, как некоторые другие стажеры захихикали. Они, вероятно, думали, что Седрик был слишком хорошеньким и легкомысленным, чтобы понять, что его оскорбили. Они не понимали, что Седрик усваивает критику и что он, вероятно, не совершит ту же ошибку в следующий раз. Они должны были видеть, как он расправился с Иезекиилем на прошлой неделе. Оливер напоследок напутствовал стажеров, прежде чем отпустить их. Вадетт ждала в тени, пока Седрик подойдет к ней ближе, а затем внезапно атаковала. Он приставил палочку к ее горлу и проклятие почти слетело с его губ, прежде чем понял, кто она такая. Вадетт ждала, улыбаясь. Через мгновение Седрик расслабился и отступил назад. — Фокс, ты с ума сошла? — он зашипел. — Твои рефлексы даже лучше — если вообще могут быть рефлексы лучше, чем у лучшего ловца, которого когда-либо видел Хаффлпафф, — Вадетт позволила своей улыбке расползтись ещё шире. Седрик застонал, и Вадетт практически услышала, как он покраснел. — Пожалуйста, скажи, что ты не слушала всю ту чушь, которую несла Блум? — У тебя хорошие рефлексы, вот и все. Я полагаю, это была счастливая случайность, что ты выбрал хобби, чтобы оттачивать их, — Вадетт отошла от стены. — Тебе разве не пора на занятия по слежке и скрытности? Седрик выругался себе под нос, и Вадетт позволила своему смеху сопровождать его удаляющиеся шаги по коридору. Он будет замечательным агентом. * * * — Большинство амбициозных стажеров сейчас крепко спят на своих койках, надеясь урвать ещё немного благословенного отдыха, прежде чем Оливер использует заклинание будильника, — Вадетт не отрывала рук от потёртых клавиш из слоновой кости. — Большинство амбициозных агентов не прячутся в тесной библиотеке, пытаясь играть на инструментах, которых они никогда не видели, — голос Седрика был задумчивым и рассеянным. — Мне не нужно его видеть, чтобы иметь возможность играть, — сказала Вадетт, хотя это было правдой. Она не могла. — Что я здесь делаю, Вадетт? На самом деле. Помимо того факта, что я могу пережить Непростительное — и никто даже не знает как — почему я здесь? Раздавшийся звук означал, что Седрик провел рукой по волосам — нервный жест, который, как предупредила его Вадетт, приведет к тому, что он облысеет раньше времени. Она была совершенно уверена, что заслужила этим в лучшем случае безразличный взгляд. — Ты здесь, потому что можешь сделать что-то поразительное, и Контроль считает, что это умение должно быть направлено на высшее благо, — Вадетт недоумевала, зачем она повторяет эту чушь. — Высшее благо, — пробормотал Седрик. Вадетт услышала шелест пергамента, а затем скрип пера. Звякнуло стекло, когда Седрик опустил перо в чернильницу. — Что ты пишешь? — Одно из тех писем Гарри, которые мне никогда не разрешат отправить. Честность в его голосе была удивительной. Вадетт повернула к нему голову и подняла брови. — О? Никто из остальных не рассказывал о своей прошлой жизни, за исключением упоминания о возрасте трагической кончины и, возможно, о прежней профессии, чтобы добавить горько-сладкий оттенок. По чистой случайности Вадетт узнала, что у Блум двое детей. Кроме этого, она ничего не знала о своих товарищах по оружию, и не горела желанием делиться сама. Она полагала, что ей повезло умереть такой молодой, а затем вырасти новой личностью, готовой вступить в ряды Невыразимцев, как только она достигнет совершеннолетия. У нее не было целой жизни, чтобы забыть, не то что у Иезекииля, который иногда шептал имя своей жены, когда они с Вадетт сидели в засаде. Седрик был полной противоположностью; у него была целая жизнь впереди, что делало невозможным оставить позади ту короткую жизнь, которую он уже прожил. Невыразимцам, таким как Блум и Оливер, было трудно забыть. Седрик же только усложнял сам себе задачу. — Я все время пишу ему письма. Я знаю, что не могу отправить их, но, по крайней мере, я могу притвориться, что он слышит меня, что он знает, что я все еще здесь, — Седрик вздохнул. — Я не могу смириться с тем, что он думает, что я мертв. — Как и твои родители, учителя, бывшие соседи по спальне и другие люди. Вадетт не говорила о Гарри с Седриком с той ночи, когда забрала его, и ей было любопытно узнать о любви Седрика к Мальчику Который Выжил. Вадетт была воспитана на легендах о Гарри Поттере в достаточной мере, чтобы понять, что тот не совершил своего чуда вовремя, чтобы спасти ее родителей. — После войны — что тогда? Мне разрешат с ним увидеться? Невыразимец — это на всю жизнь. Мертвые были безмолвны навеки, а Невыразимцы были ходячими мертвецами. Никто не смог избежать этого. Но Седрик уже слышал все это раньше. Вадетт ничего не сказала, просто подперла подбородок рукой. — Я слушал всякий раз, когда Гарри говорил мне, что он в отчаянии. То, как он это говорил, звучало так, как будто он был каким-то избранным ребенком, на которого судьба решила обрушить все свои проклятия. Он был Мальчиком Который Выжил, он дважды встречался с Темным Лордом в школе и в придачу был змееустом, а потом его имя выплыло из Кубка… Я не понимал, почему это его беспокоило, и, возможно, не верил ему в должной мере. Я имею в виду, кто бы не хотел вечной славы? Но я обнимал его и выцеловывал все его проблемы. Я любил его и хотел, чтобы он был счастлив, и если ему нужно было немного излить душу, что ж, для этого и нужен парень, не так ли? Шелест пергамента. Еще одно царапанье пера. Звон стекла. Еще чернил. Царапанье, царапанье. Что же Седрик писал Гарри? — И теперь я думаю, что каким-то эгоистичным, эгоцентричным образом я пришел к пониманию. Что бы это ни было, что от меня ждут, я не выбирал это и не хотел этого, но у меня это есть, и теперь я должен использовать это для высшего блага, хотя я всего лишь мальчик. Седрик рассмеялся. Звук был не из приятных. — Я наконец-то признался в этом самому себе. Я был достаточно взрослым, чтобы присоединиться к турниру, достаточно взрослым, чтобы влюбиться. Но я еще даже близко не достаточно взрослый, чтобы называть себя Невыразимцем и сражаться с безликим врагом. Вадетт продолжала слушать, ожидая подходящего момента. — Я люблю Гарри больше, чем что-либо в мире, больше, чем свою собственную жизнь, как бы банально это ни звучало. Но дело ведь не в смерти, не так ли? Речь идет о жизни. Если заниматься день за днем и терпеть всякое от других стажеров означает, что когда-нибудь в будущем Гарри столкнется с Волдемортом и уйдет победителем, тогда это то, что я должен сделать, не так ли? — Да. — Я все еще просто мальчик. Царапанье пером возобновилось с ещё большим рвением. Вадетт нажала пару клавиш на пианино. Затем она отказалась от мелодии, которую никогда не смогла бы воссоздать, и протянула одну руку. — Письмо — отдай его мне. Я могу наложить то заклинание. — Почему ты не хочешь научить этому меня? — Ограничение доступа. Только полевые агенты определенного уровня получают разрешение на его использование. Контроль узнал бы об этом еще до того, как ты успел бы его произнести. Сложенный пергамент опустился на ее раскрытую ладонь. — Спасибо, Вадетт. — Ты вряд ли скажешь мне спасибо позже.