Unspeakably Complicated Circumstances (Невыразимо Сложные Обстоятельства)

Когда Гермиона проснулась в лазарете, рядом с ее подушкой лежал кусок сложенного пергамента. Она сразу узнала почерк. Как она могла видеть слова, если Гарри не касался письма? Она быстро прочитала его, гадая, было оно адресовано ей или Гарри. …в разгар битвы я буду думать о тебе, но умоляю тебя, не отвлекайся на мысли обо мне. Я буду сражаться, чтобы сохранить тебе жизнь, а ты будешь сражаться, чтобы сохранить наш мир живым. Ты истинно храбрый боец, и в конце концов все будут жить долго и счастливо на руинах бессмысленной войны Волдеморта. Мы все бойцы в одних и тех же усталых рядах, но я знаю, что у тебя есть силы жить дальше. Я молюсь, чтобы ты жил, потому что ты моя лучшая половина, и мир не должен быть лишен твоего сияния, твоей силы духа и твоих прекрасных зеленых глаз. Не заставляй себя страдать о тех, кто пострадал от гнева Волдеморта или жестокости его Пожирателей Смерти — никогда, никогда не вини себя в трагической гибели твоих друзей и их семей. Я буду ждать тебя по ту сторону. Буду любить вечно, Подписи не было, только торопливая чернильная полоса, как будто у автора не было времени подписать его — или ее? — имя. И это была только последняя страница письма. Она была совершенно уверена, что это не для нее. В конце концов, оно было подписано «буду любить вечно». Почему Гарри оставил это ей? Она перевернула пергамент и увидела ответ, нацарапанный магловским карандашом, знакомыми каракулями Гарри. Он жив. Сердце Гермионы подскочило к горлу. Нет, Гарри не мог так думать. Он только потерял Сириуса прошлой ночью и, вероятно, сошел с ума от горя. Она попыталась встать с кровати, поморщилась и тут же откинулась на спинку. Черт возьми. Как она собиралась добраться до него? Двери в другом конце лазарета открылись, и мадам Помфри, пятясь, вошла в комнату с подносом с лекарствами. Гермиона сунула пергамент под подушку и легла, притворившись спящей, но ее охватила паника. Она должна была поговорить с Гарри. * * * Гермиона вошла в купе поезда с Живоглотом на руках. Она кивнула Невиллу. Тот спрашивал Рона, не хочет ли он отправиться на поиски Ведьмы с тележкой со сладостями. Луна маячила за ними, бормоча что-то о нарглах, и на этот раз Гермиона была благодарна ей за ее странности. Она загнала каждого из них в угол по отдельности в самом начале поездки на Хогвартс экспрессе, показав письмо и потребовав признаться, кто из них вогнал Гарри в этот эмоциональный хаос. Луна поразительно ясно поняла проблему, выглядя встревоженной и обеспокоенной, в то время как Невилл был просто сбит с толку. Гермиона была уверена, что ни один из них не был виноват, и у неё не было больше предположений, кто еще это мог быть. — Гарри? — неуверенно начала она. Он поднял глаза от странного осколока разбитого зеркала. Гермиона прикусила губу. Она не была уверена, что сможет вести с ним этот разговор. — У меня письмо, которое ты оставил для меня. — Седрик жив, — он сказал это просто и прямо. — Ты не можешь этого знать. Гарри только пожал плечами. — В этом письме есть вещи, например, о С… — он запнулся на имени, — Сириусе, о которых Седрик никогда бы не написал, когда был «жив». Он не мог написать о них на четвертом курсе. Но сейчас он жив и все еще присматривает за мной, как и обещал. Гермиона не знала, плакать ей или кричать. — Гарри, ты не можешь в это поверить. Ты видел его тело. Гарри встретился с ней взглядом, зеленые глаза были пугающе спокойны. — Я знаю, что он жив, Гермиона. Эти письма от него. Не от какого-нибудь самозванца, не от имитатора — от Седрика. Я это чувствую. Гермиона открыла рот, чтобы закричать на него, что он сводит себя с ума, что теперь он должен оплакивать Сириуса, но голос покинул ее. Затем Гарри улыбнулся грустной, слабой улыбкой. — Но не волнуйся. Я больше не буду беспокоить тебя этим. Война идет, и мы все должны сражаться. Эти слова словно ударили Гермиону в живот. Это было хуже, чем признания в любви, признания в боли. Гарри просто принимал то, что Седрик жив, искажая свою реальность так, чтобы она соответствовала его иллюзиям. Он действительно сходил с ума. Она должна была кому-то рассказать. Все, что она смогла ответить, это выдавить его имя. — Я буду усердно учиться в следующем году, чтобы быть готовым, — продолжил Гарри тем же спокойным, почти безмятежным голосом, и Гермиона почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Затем за дверью послышались голоса: Малфой и его дружки со Слизерина. Гарри вскочил на ноги с палочкой в руке, прежде чем Гермиона смогла вставить хоть слово. В коридоре послышались крики: пришли Рон и Невилл. Гарри распахнул дверь купе, сверкая зелеными глазами, и внезапно он стал тем Гарри, которого помнила Гермиона, весь ощетинившийся школьной враждой и гриффиндорским упрямством. Разбитое зеркало лежало на опустевшем сиденье Гарри. Гермиона засунула зеркало в его сумку, прежде чем вытащить свою палочку и позвать какого-нибудь старосту. Она стояла плечом к плечу со своим лучшим другом, и когда он выглядел так, свирепый, как лев, она почти могла поверить, что он никогда не видел смерти, его сердце никогда не было разбито. Как только Малфой и его дружки были превращены в слизняков и засунуты на багажную полку, Гермиона последовала за Гарри обратно в их первоначальное купе. — Гарри, — сказала она. Он покачал головой. — Не волнуйся, Гермиона. Все будет хорошо. Как-то, каким-то образом, я позабочусь о том, чтобы мы добрались до другого конца, и чтобы на другом конце было что-то для нас. Он вошел в купе, но Гермиона осталась в коридоре. Она должна рассказать кому-нибудь о письмах. Что, если они были похожи на старый дневник Риддла? Даже если и нет, для Гарри нездорово быть в таком состоянии — совершенно опасно, особенно после смерти Сириуса. Через окно купе Гермиона могла видеть, как Гарри перечитывает одно из других старых писем с мягкой улыбкой на лице, и задалась вопросом, действительно ли она сможет отнять это у него. Она оглянулась через плечо туда, где Рон и Невилл рассказывали о своей текущей победе над Малфоем, и ей стало интересно, додумается ли Рон когда-нибудь подождать ее По ту сторону, когда бы это ни случилось. Затем она снова посмотрела на Гарри. Если у него был кто-то — даже воспоминание о ком-то — кто заставил бы его захотеть добраться до другой стороны, она бы не смогла отнять это у него.