Is your love strong enough? There'd always be a chance for me

Just one step at a time And closer to destiny

- А давай… Сбежим? – Алина смотрит на нее внимательно, с огнем в глазах, утирая быстро слезы, размазывая тушь. Она выглядит уверенно, она явно не сомневается в себе, знает же, что Пация не хочет возвращаться на этот вечер не меньше ее. Знает, что та сама – явно того же мнения, хочет просто отдохнуть ото всех. - Давай. Короткий и четкий ответ. Чего и стоило ожидать. Перехватить платье под коленями, снять туфли – Алина следует ее примеру, потому что так правда намного проще. Между лестницей и коридором грузинка стирает следы туши с чужих щек и улыбается мягко, ласково, сжимая аккуратную ладонь в своей, чуть грубоватой. Это неожиданно – потому что ей казалось, что Пация все-таки такая же как она – дама высшего общества, которая просто знает, что где и как. Ах Алина-Алина, как же ты сомневаешься. Они бегут по запасной лестнице вниз, к гардеробу, обувая туфли на последнем пролете, забирают свои куртки. Алина не спешит включать телефон, как и Пация – но не понимает, откуда у той такая уверенность в том, что не надо это делать. Просто доверяет случаю, потому что сейчас хочется просто довериться и не думать. Положить голову на плечо, расслабить голову и не думать ни о чем. Ответ оказывается прост, как белый лист – Пацию просто ждет машина. Она коротко стучит костяшками по стеклу, им открывают двери в тяжелом внедорожнике, встречающем их теплом и тихой музыкой. Не давящей, ни о чем на самом деле – и грузинка что-то бегло говорит водителю, протягивая Руневской бутылку минеральной воды. Та смотрит на нее, как на мессию. Пьет жадно, пока брюнетка хмуро перекидывается на грузинском о чем-то своем с водителем, прежде чем откинуться на кресло. Они едут спокойно, огни города мелькают мимо них как-то слишком мирно – будто бы весь этот мир не о них, будто бы все это правда – не про них, а о чем-то своем, о чем-то слишком камерном и спокойном. Будто бы они правда сбежали от всего вот этого. Ехали они не долго. Остановились во дворе, Пация галантно помогла Алине выйти из машины – и провела к парадной, прикладывая карточку-чип к домофону. Дальше – по старинным ступеням к лифту, на самый верх. Дом старый, где-то в центре, но при этом она даже не понимала где – да и все это казалось сейчас таким мелочным, таким… Не важным?... Пация не гремит ключами – дверь открывается легко, пропуская их в полутьму высоких потолков. Но тут все как-то иначе. Тут не тошнит от всего этого. Свет не бесит своей яркостью, он мягкий и теплый, пальто остается где-то на диванчике в прихожей. - Ты будешь чай, или все же, вино? – Пация замирает в проеме, смотря на растерянную девушку. Та роется в сумочке, но все валиться из рук. Несколько шагов вперед – и та помогает ей собрать то, что упало – помада, зеркальце, ключи. Выдыхает коротко, аккуратно кладет на невысокий столик, кивая коротко. - Пойдем на кухню. Там разберешься с телефоном. Алина снова кивает. Как маленький олененок – идет следом, моет руки, шлепает босыми ногами по паркету, вдыхая запах сандала. Вот, что так влияло на нее. Квартира не была привычна своим вычурным дизайном – тут все было как-то. Иначе. Тут были ковры, мягкая низкая мебель, теплый свет, тяжелые занавески и огромные окна. Которые даже сейчас были открыты, смотрели куда-то на реку, на мирные огни ночного города. Значит, все-таки, центр. - Вино. Давай вино. – все-таки говорит Алина, садясь на мягкий диванчик у самой кухни. Подтягивает ноги к себе – как не могла бы себе позволить это сделать на вечере. Включает телефон – на нем нет ни пропущенных вызовов, ничего излишне панического. Она смотрит через навигацию, где же она – Петроградка. Да, это все объясняет, на душе становится спокойнее. Легче и тише. Перед ней на столике появляется теплый хлеб, который слегка пахнет чесноком, низкий бокал с темным вином, а еще – миска с разным печеньем и шоколадом. Это заставляет ее удивленно перевести глаза на Пацию, которая спокойно делает несколько глотков из своего бокала, потом смеется, ставя бутылку на стол. Ей лень использовать сейчас этот модный декантер – она знает это вино как свои пять пальцев, а потому сейчас не заморачивается. - Что? Я люблю сладкое, - и она молча отправляет в рот кусочек шоколада, садиться рядом с девушкой. Кивает на тихий вопрос о том, можно ли сказать точный адрес, где они – все-таки, она чувствовала, что стоит спросить. В этом не было ничего, кроме банальной вежливости. Вино шло хорошо. Вино шло приятно, в какой-то момент даже появилась тихая музыка – а они растеклись по диванчику в прямом смысле этого слова. Алина просто позволила себе лечь на чужое плечо, прикрыть глаза и наслаждаться вечером. На столе появились свечи, они обе все-таки закурили прямо на кухне – и курили одну на двоих, потому что, а катись все к черту. Катитесь все к черту. Они отдыхали. Они расслабились. И в какой-то момент – снова стали критично близко друг к другу. Ловили дыхание с губ друг друга, вот только сейчас Алина смотрела внимательно в яркие глаза, чуть прищуренные от алкоголя, от теплого света. Гладила острые скулы, ласково убирала длинные пряди за ухо – и так неловко, но нежно прижалась губами к ее. Это не была просьба. Это не был монолог. Это просто была нежность, в которой смешались сладкий вкус вина и горьковатый привкус сигарет, в которой они прижались ближе друг к другу. В какой-то момент – Алина оказалась на коленях у Пации. В другой – та кусает ее за губу, заставляет вздрогнуть, сжать крепко волосы в ладони – и подавиться едва слышным стоном. Поцелуи с губ ползут ниже. На линию челюсти, на открытую шею Руневской – Пации нечего стесняться. Она не связана узами брака, у нее нет установленных партнерских отношений – но она замирает, смотрит на смущенное лицо внимательно, пока не ловит заветный кивок, что можно продолжить. Это – еще один ключ в этом городе. Поцелуи на шее. Следы помады на смуглой коже, на скуле и ухе. Цепкие пальцы царапают чужие плечи, пока та плавиться от нежности – будто бы это что-то совсем иное. Будто бы это не просто вино, а какой-то запретный плод. Будто бы это не поцелуи, а подкожные инъекции тепла. В какой-то момент Пация прижимается шекой к груди, чувствует, как чужие пальцы скользят по плотной ткани платья, будто ищут что-то. Находят молнию, крючок, избавляют ту от тяжести ткани на ней – платье само соскальзывает с стройной фигуры, и ей приходиться встать, оставаясь перед той в чулках, подвязе и легком кружеве. Не пошлом – тут нет ни грамма пошлости. Белье и образ Пации сейчас – что-то слишком чистое, близкое к искусству, к картинам, которые она рассматривала на скучных встречах в музеях, чтобы хоть как-то отвлечь себя. Но Пация тянет Алину на себя, легко совсем, заставляет встать – и аккуратно оборачивает в своих руках. Ловко совсем, невинно нежно, освобождая ту от нелепо тяжелого платья. Та же, как раз, смущается собственной наготы, потому что на ней белье – белое, не смотря на все это. И во всей этой нежности и мягкости она не замечает, как нога грузинки отталкивает пистолет под диван. Пистолет, который весь вечер был у нее на бедре. Они пьют вино дальше – и смеются тихо. - Я не понимаю, почему столько дифирамб спето чертовому кружеву! – и Алина возводит руками куда-то к потолку, чуть не обливает себя вином, но смеется и болтает ногами – сидит себе на кухонной столешнице, - Оно, банально говоря, неудобное. -- Я предпочитаю массовым брендам ручную работу. Просто, аккуратно, чисто. – Пация коротко пожимает плечами и мягко улыбается, - И кружево, скорее, ну с моей стороны – как дань традиции или особому случаю. – и хмыкает коротко, за что в нее... Внезапно, очень внезапно для нее же самой – летит кружевной лиф Алины. Это вводит грузинку в ступор, заставляет зависнуть и просто моргать. Алина смеется. Ставит бокал на стол, идет к той нетвердой походкой – и улыбается так довольно, снимает с чужого лица свое белье – и отправляет к платью, на диван. - Это было нападение? - Это было нападение злодея лифчика!

И смеются они уже вместе.

На постели, неожиданно слишком восточной, но с приятным пледом, они оказываются как-то так же неожиданно. Лежат и продолжают говорить обо всем – и ни о чем. Вот таких разговоров – как всегда – слишком мало, их всегда не хватает, их хочется больше, часами на пролет, что бы все это не кончалось никогда. Что бы ничего не мешало им. И Пации тоже этого хочется, не меньше чем Алине, лежащей у нее на груди. Такого уюта – не хватало. Она не дарит себе никаких обещаний или лишних мыслей – знает, что ей потом могут поступать гневные звонки от жениха, что его женушка была не дома. Конечно, она все решит. Конечно, она поставит все вопросы на место и успокоит его, если тот будет переживать. Или докажет, что Алина – не его продолжение, не домашняя собачка – а сама тоже личность, которой нужно пространство, друзья, спокойствие и поговорить о чем-то своем. Не будучи ограниченной временем. И это все кажется таким... Правильным. Лежать вот так, перебирая чужие кучеряшки. Когда она понимает, что Алина засыпает – лишь улыбается мягко. Перекладывает ее выше, на подушку. Стягивает свои чулки, пояс – и ложиться рядом. Утягивает девушку в объятия – и закрывает глаза. В ответ ей слышно лишь тихое, но явно довольное сопение. Им обеим был нужен друг. Им обеим было нужно понимание. Им обеим просто было нужно выдохнуть и не думать ни о чем.