Песней приветствую радость мою

      «За свою неслыханную выходку шестой предвестник Фатуи Скарамуш обязан ответить перед Царицею лично».       Приказ Царицы — закон для любого из Фатуи, в том числе и для Дотторе. Царица, её карман и нескончаемая доброта, были спонсором его исследований, о которых в Академии Сумеру было запрещено говорить даже шёпотом. Именно благодаря Фатуи он смог в полной мере вкусить безумство своей науки. Именно так он смог по чуть-чуть воплощать в реальность свою мечту усовершенствованных людей, подобных богам, или даже сильнее, лучше них.       Скарамуш и был тем самым венцом творения, который Дотторе был рад совершенствовать. Абсолютное совершенство, потенциал которого предстоит лишь постигать и постигать. Ну, предстояло — теперь-то у Скарамуша путь в лабораторию заказан только в мешке, в лучшем случае. Но даже если так, разве с таким безучастным пациентом можно экспериментировать как раньше? Трупы Дотторе не нравились никогда — даже самые скучные и безвольные люди были куда интереснее, ведь на них хоть как-то можно воздействовать, пугать, например. А как ты испугаешь покойника, чтобы хоть как-то развлечься? Да никак.       Со Скарамушем было интересно. Даже в самом своем инертном состоянии, в первые дни пребывания в лаборатории, он производил впечатление особы очень интеллигентного покроя. И хоть с ним нельзя было поболтать о торжестве алхимии на полную, или обсудить последние научные новости, Дотторе такие люди нужны были как воздух.       Оттого и известие, что вот этот оплот ума сдриснул непонятно куда, подействовали на мужчину довольно… опустошающе. И если отметать первые эмоции, которые он испытал, то у него появилась ярко выраженная цель: найти свое творение самостоятельно и отобрать украденное, как у непослушного дитя.       Дотторе знал Скарамуша лучше любого — если считать, что огрызками своего прошлого кукла делилась лишь с ним. Это и было основным преимуществом в поисках предвестника, плюс, у доктора появилась лишняя мотивация ознакомиться с одним архаичным инадзумовским архивом. Подчиненные не задавали ему вопросов, зачем ему изучать постепенное исчезновение пяти школ кузнечества, например. Они вообще воздерживались от любых вопросов — стоило кому-то один раз что-то брякнуть, как этого несчастного на следующее утро обнаружили обугленным на операционном столе. Словом, Дотторе подкрепил свой авторитет на этот случай.       Спустя месяц ему удалось раздобыть кое-что, что могло отвлечь внимание Фатуи от Инадзумы, хоть на время. Мистическая палата Оммё, появление которой неожиданно совпало со временем, пока Скарамуш был в бегах, казалась идеальным местом, где он мог затаиться — так думали все, кроме Дотторе. Но именно он и подстегнул самого юного из них, Чайльда, проверить это. И как ожидалось, его эгоцентричные стремления к боям утянули его от поисков так сильно, что к тому моменту, когда власти Инадзумы поняли, как закрыть это подземелье, он бросил всякие попытки найти беглеца, и вернулся на родину с рапортом.       С тех пор прошло уже полгода. Рыться в архивах, выискивая крупицы правды, становилось утомительно, и каждый день Дотторе думал бросить копаться в бумажках и самому отплыть в вотчину Электро, заниматься там полевыми исследованиями. Однако эту авантюру он планировал оставить напоследок — когда район поисков с шести островов (и кучи мелких) сузиться до одного конкретного.       И тем не менее, мысли поступить так соблазняли все больше. Становиться предателем он не планировал, нет. Скорее, он хотел сделать это один, потому что не любил делить славу с другими. Ведь «я это сделал» звучало в его голове куда более приятнее, чем «мы». Да и тем более, речь шла о Сердце Бога, какая тут командная работа может быть?!       Но что-то волновало его помимо этого. Как и было сказано, прошло уже полгода, а от Скарамуша не было слышно ничего, абсолютно. И это было… странно. Никаких бедствий, никаких катаклизмов или страшных событий, о которых бы залепетал весь Тейват, не происходило в это время. Жизнь в этой стране текла рекой, мирной и спокойной.       Так быть не должно. На этой земле, где-то там, находился тот, кто эту радостную жизнь мог стереть в порошок и развеять по ветру — в его руках было средство, способное на это. В конце концов, не к этому ли он стремился?       Но ничего не было. А верить в то, что Скарамуш просто устроил затишье перед бурей, не хотелось. Ладно еще месяц, два, но полгода? Чего он ждал?! Конечно, это было в его духе — тщательно планировать свою паутину, постепенно заманивая в неё жертву. Но каким образом он собирался выкуривать Сёгуна лично на свои поиски?       И вот так постепенно цель Дотторе все менее походила на «найти и отобрать» к праздному научному любопытству, которая звучала примерно как: «Да что за хрень творится с этим придурком вообще?!»       Скарамуш очень редко распространялся о своём прошлом, если вообще говорил о нём. Дотторе о своем тоже лишнего не болтал, и тем не менее, их отношения сложно было подвести под простое «безумный доктор» и «его подопытный с огромным потенциалом». Слишком много мелких вещей связывали, склеивали их друг с другом. Неудачные опыты и построенные на этом шутки, подтрунивания друг над другом, и очень редко — обмен воспоминаниями, или их осколками.       Лишь единожды он обмолвился, что Сёгун не искала его даже тогда, когда он подчистую уничтожил Райдэн Гокадэн. Дотторе тогда сделал вид, что его не заботит это, но в памяти отложилось всё равно: вырезать кучу людей, и этого всё равно недостаточно, чтобы твой творец обратил на тебя внимания и как-то забеспокоился, а не доберется ли это и до него… Это не только ранит по самолюбию. Это вообще в депрессуху вводило так-то.       Так чего он тогда ждёт? Почему не разносит чертоги Тэнсюкаку, если в его силах обратить саму природу бури на свою сторону?       Что-то было не так. В конце концов, Дотторе устает от копания в книгах и отправляется в Инадзуму. О своем отбытии он, конечно, уведомляет — ведь куда больше подозрений привлечет то, что он ускользнет из своей же лаборатории тихо и незаметно. И берет с собой пару добровольцев, самых вредных и глупых, от которых не жаль избавиться. По прибытии в Татарасуну они уже кормили рыб, а Дотторе рыскал по заброшенным домам, шел по элементальным следам, и изредка пользовался небольшим катамараном.       Зачищать местность было утомительно, но доктор признавал — это лучше сидения на жопе смирно. Если он видел что-то интересное, вроде гигантской электрической пушки, он шел туда, даже если рядом сновали свирепые кайраги. Бои с ними отнимали больше времени, чем он ожидал, но исход таких дуэлей всегда был приятен — Дотторе скучал по жару битв, кровь его радовалась очередной победе. Он странствовал до поздней ночи, засыпал ненадолго, и снова продолжал бродить, одержимый мыслью, что он близок — на это намекала найденная им пушка. Если есть одна, где-то есть и другие, и вероятно, они подскажут, где искать дальше, ведь каждая должна смотреть куда-то, чтобы куда-то стрелять. А по чему стрелять? Это Дотторе и проверял, обходя направления, в которые смотрели орудия, надеясь наткнуться где-нибудь на что-то сокрытое.       В конце концов, его поиски оканчиваются. При свете луны он обнаруживает огромные каменные врата — какой-то павильон, уже кем-то вскрытый.       «Здесь,» — думается ему. И он не ошибается.       В павильоне — иллюзия ночной резиденции, почти как верхняя терраса Тэнсюкаку. Посередине комнаты стоит котелок, от которого даже гарью не пахнет, а хилые веточки под ним уже давно превратились в деревянную труху. А недалеко от котелка, в сияние иллюзорной луны, лежит скрюченное маленькое тело. Очертания не требовалось опознавать слишком долго — Дотторе много раз видел своего пациента с такого ракурса.       Он не делает и попытки, чтобы не то, чтобы напасть — даже встать. Он необычно тих и неподвижен, но Дотторе видит дрожь — натренированный глаз просто так не обманешь.       Казалось, Дотторе должен в последнюю очередь думать, боится ли Скарамуш того, что может произойти сейчас, когда они в одной комнате. Они ещё ни разу не сталкивались в открытом противостоянии, так что судить о том, кто выйдет из поединка живым, трудно. С одной стороны, Дотторе был одним из первых в рангах Фатуи. С другой, у Скарамуша был Гнозис, а с ним — ещё более богатый арсенал того, как можно разобрать человеческий организм на атомы.       И всё-таки, он не двигался. Он молчал. И это подстегало подойти.       И Дотторе приблизился. На колени он не опустился, лишь навис мрачной фигурой, и сказал:       — Ну здравствуй, ненаглядный. Как в бегах живётся?       Скарамуш не поворачивается, и похоже, вообще притворяется, что он не живой, никак не реагируя на его слова. Тогда Дотторе чуть пинает его в спину носком ботинка. Ничего.       Дотторе обходит его со стороны, загораживает собой фальшивую луну, но Скарамуш, мразь эдакая, спрятал лицо в локте так плотно, что не видно ни черта.       — Я к тебе обращаюсь, радость моя, — сказал Дотторе всё так же издевательски, но в мыслях его было странное беспокойство.       «Чего его так сплющило? Отраву что-ли какую съел? Я вроде убедился, что он иммунен к любым известным ядам, так в чем дело?» — это интересовало настолько, что в итоге он плюнул на свою деланную сдержанность, опустился на пол, и с остервенением попытался отодрать руки кабукимоно от его лица, чтобы разглядеть его наконец.       Скарамуш, на удивление, подал признаки и жизни, и сопротивления, и сильнее прижал конечности к телу, чуть ли не сжимаясь в калачик. Дотторе терял терпение в геометрической прогрессии. На силу он отвечал большей силой, но эти попытки ни к чему его не приводили — кукла лишь сильнее закрывалась от него.       — Хватит упрямиться уже! — воскликнул он. — Я мог давно уже стереть тебя в пыль, если бы захотел, но предпочел выбрать цивильный вариант решения проблемы. Царице нужен Гнозис, и я пришёл забрать его. Будь паинькой, отдай, и тогда я выпрошу для тебя место в лаборатории, где тебя не будут трогать.       — Кроме тебя, — заявил Скарамуш с известным Дотторе отвращением, в котором было что-то… Странное. Неизвестный оттенок безысходности, который он раньше не слышал.       Похоже, на эти два слова он потратил столько сил, сколько ему не хватило, чтобы отбиться от последней нападки Дотторе, и оказаться прижатым обоими запястьями к полу.       Доктор навис над ним, как волк над зайцем. Однако не было ни его безумной улыбки ни азартного раздражения на половине лица, незакрытой маской — вместо них внимательное наблюдение исследователя. И это наблюдение ему не нравилось.       Скарамуш превратился в натуральную размазню. Его глаза сильно опухли, а из глаз безостановочно сочилось, и даже при отрешённо-сердитом лице, не было похоже, что он мог контролировать этот поток.       — Где Гнозис? — спросил Дотторе, пытаясь абстрагироваться от увиденного. Скарамуш даже не посмотрел на него, когда бросил простое:       — Во мне.       Юноша успокоился и притих. Какой смысл вырываться, если уже поймали, и скоро настанет черёд потрошения.       Но прошла секунда, две. Полминуты. Дотторе висел над ним, не отпускал запястий, и лишь глядел — на него, через него, в свои мысли. И думал, на этот раз, чего он ждёт, если известно теперь, где сейчас то, за чем он пришел? И всё-таки…       Он знал, как это нужно делать. Нужно лишь засунуть руку по самый локоть, и вырвать крохотную шахматную фигурку, а затем уйти и не заботиться о том, что тебя кто-то видел. У них здесь даже не было посторонних. Так зачем он отказывал себе в такой легкой добыче?       Увы, он знал ответ, и он не нравился ему настолько, что будь тело кабукимоно сделано из чего-то более хрупкого, вроде фарфора, то оно бы треснуло уже через две секунды после осознания доктором, что за причина стоит за его блуждающим взглядом.       «Чёрт возьми,» - оно нашло отражение в мыслях, и как бы Дотторе не пытался его стряхнуть, он не мог.       Скарамуш поглотил Сердце бога. Вероятно, он избавился от Глаза Порчи — единственной вещи в прошлом, дающей ему какие-то эмоции, пусть и очень мрачные, ехидные, мерзкие в какой-то степени. Раньше Дотторе не задумывался, несут ли Сердца богов волю их владельцев, или какие-то их переживания, но при взгляде на Скарамуша, которого он никогда плачущим не видел, впору было подумать, что бремя, заключённое в этом Гнозисе, велико.       Ему не было жаль Скарамуша по человечески. Ему не хотелось утешить его и утереть его слезы в момент, когда он понял, что это они. Нет, Дотторе принял для себя единственную удобную правду: ему было жаль свою «работу».       Идея сверхчеловека была главной в его жизни. Он надеялся, что если не он, то кто-то другой станет им благодаря его исследованиям, и в будущем принесет огромную пользу всему Тейвату. Куникудзуси не был похож на спасителя человечества — он вообще был «Разрушителем страны», тем, кто должен приносить смерть одним своим именем.       Но на обвалах и руинах прежнего мира расцветает новый — история лицезрела это вновь и вновь. Быть может, роль Скарамуша и состояла в том, чтобы подорвать старые, нерабочие устои, и на их пепле создать новое, чистое.       Но сможет ли он сделать это без Сердца? Сможет ли обойтись только Глазом порчи? Для Дотторе не стоило труда заклепать новый на замену, проблема состояла в другом…       — Чего ты медлишь? — неожиданно спросил кабукимоно. Его попытка придать голосу твердости была жалкой, и Дотторе скривился: это было совсем не похоже на того Скарамуша, которого он знал прежде.       И всё-таки, это был он. С Сердцем, которого так долго желал, и бременем, которое оно несло. Был ли он готов отказаться от этого?       Дотторе отпустил его запястья. Чтобы удержать пойманного, он придавил его к полу, сев ему на ноги. Конечно, с такой силой Скарамуш мог без проблем вырваться, но в его желании (или скорее, настрое) сражаться доктор сомневался.       Мужчина медленно протянул одну руку к его груди, но едва он согнул пальцы под нужным углом, как юноша под ним схватил его за запястье. Не сжимал, не сдавливал. Это было похоже на отчаянный жест, который вырвался против его же воли.       Дотторе посмотрел на куклу. Из его глаз всё так же лились слёзы, а во взгляде — что-то неизвестное, неисследованное. Нечто похожее на мольбу? Это было странно видеть. Но Скарамуш смотрел именно так.       Сплошной флакон противоречий. Говорит одно, делает другое.       Совсем как люди.       — Скажи, — вдруг начал Дотторе, всё ещё держа руку на месте. — Если я вырву его, и уйду, ты отправишься за мной?..       Скарамуш посмотрел в сторону, размышляя. Это была долгая тишина, но Дотторе терпел, выжидая.       — Нет, — ответил он, в конце концов.       — Почему?! — тут же взвился доктор. — Не это ли цель твоей жизни? Чего не бороться за неё?       — Допустим, я снова заберу Гнозис, — предположил пойманный. — Даже если так, в момент, как я поглощу его, я буду в ровно таком же беспомощном состоянии, что и сейчас. Если за мной снова придёшь ты, это будет такой же бессмысленной тратой времени.       — Ах, игра в кошки-мышки, — согласился он. — А если ты убьёшь меня, или за Гнозисом в дальнейшем придет кто-то ещё, вряд ли этот предвестник будет столь же милосерден, как я.       — Мысли читаешь, — сказал юноша без всякой радости.       Это заставляло Дотторе задуматься. Соединить два и два было просто: если Скарамуш сейчас считает возможную беготню за Гнозисом пустой тратой времени, то вероятно, вряд ли он сдвинется с этого самого места в ближайшие столетия, если сдвинется вообще.       Доктор помнил, каким он был, когда его только привёл Педролино; каким он был до Глаза Порчи: его лицо было бесстрастным, голос был монотонно ровным, и лишь во взгляде отражались пережитые невзгоды. Мог ли он, без Сердца, формулировать свое отношение к произошедшему? Чувствовать, в конце концов?       Вероятно, мог, но недолго. Единственное, что двигало его существование до Фатуи, была месть за каких-то своих друзей (удивительно, что они были), и то, он скоро остыл к этой идее. Без Сердца любые такие всполохи желаний были обречены сгинуть. Это было похоже на попытки набрать воды через решето — какие-то капли ты получаешь, но их никогда недостаточно, чтобы наполнить сосуд целиком.       Опять-таки, Дотторе не было жаль его. Не признавал этого вслух, по крайней мере.       — И что мне делать с тобой? — спросил он, сам потеряв себя в мыслях.       — Выйди из этого павильона, и забудь о том, что он существует, — кабукимоно предложил ему лёгкий выход из этой запутанной ситуации. Но хотел ли Дотторе брать этот путь?       Он попробовал представить, что будет в таком случае. Если уйдёт он, придут другие — это был лишь вопрос времени, особенно со всеми зацепками, которые он наоставлял напоследок. Но как скоро? И будет ли Скарамуш в том состоянии, чтобы отстоять свои права на завоеванный Гнозис?       В кругах предвестников он числился пропавшим уже более полугода. Предположить, что он был таким минимум половину этого срока, было рискованно. Ещё более рискованным было сказать, что он поглотил Гнозис ровно в момент, как получил его. Но только это имело смысл с бывшим Скарамушем.       Получается, возможно, все это время он провёл вот так лёжа на циновке, безостановочно плача? И до сих пор он не выплакал всё горе Гнозиса?       Дерьмово, что сказать. Как Дотторе и говорил, другие предвестники будут менее милосердны, чем он. На мгновение, он представил, как Чайльд, или другой из Фатуи, приходит к нему хвастаться добытой побрякушкой. И отчего-то, это видение заставляло сжаться с отвращением и какой-то горькой обидой — чувством давно забытым.       Скарамуш прибыл к нему, как неограненный алмаз. Со стараниями Дотторе, он стал обладать той силой, которая должна принадлежать ему по праву происхождения. И лишь мысль о том, что какой-то нахал посмеет уничтожить это творение, вызывала необъяснимую тревогу, гнев и… Печаль? Ну, естественно её. Кто бы не стал печалиться об упущенном шансе лицезреть своё совершенное творение в действии?       С тяжёлым вздохом, Дотторе убрал руку от груди кабукимоно, слез с его тела и…       Просто плюхнулся рядом.       — Спасибо за предложение, — ответил доктор, лёжа на спине, — но я предпочту остаться здесь.       — Я против, — категорично заявил Скарамуш, повернув к нему голову.       — Я тебя не спрашивал, — сказал он. — Если я уйду, рано или поздно придёт кто-то ещё, не? Думаешь, к тому времени, ты не будешь такой плаксой, как сейчас?       — Я-       — Будешь, — перебил он. — Ты в курсе, что тебя ищут уже полгода?       Юноша затих. Видимо, он не ожидал услышать такого. Сомнения Дотторе вместе с этим затишьем подтвердились.       — Если я уйду, то ты так и будешь хныкать тут в одиночестве, пока кто-нибудь не придёт от тебя избавиться, — сказал доктор честно. — Поэтому я останусь. Ной себе на здоровье.       — Я не буду, — отказался юноша.       — Я не спрашивал тебя и об этом. Лить слёзы в час по чайной ложке ни к чему не приведёт.       — Ни за что, — говорили в нём оставшаяся гордость и стыд, может быть. Но Дотторе был упёртым, и в своих методах не сомневался.       — Повернись, — неожиданно попросил он. Скарамуш недоуменно посмотрел на него, но прежняя раздражительность вернулась быстро.       — Нет.       — Не можешь по-хорошему, ладно, — вздохнул Дотторе, и решил сделать это сам, взяв кабукимоно за плечо и легко перевернув его спиной к себе. А затем (самому не верилось в это), положил руку ему на пояс.       Скарамуш, кажется, язык прикусил от такой выходки.       — Если хочешь, чтобы я ушел, тогда плачь. Плачь, рыдай во весь голос сейчас, пока горло не надорвешь, иначе оно не выйдет, и ты так и будешь неспособной на сражение тряпкой.       Скарамуш под ним ссутулился еще больше, отторгая нужду в выражении своего эмоционального багажа. Но Дотторе был всегда упорен, и он от своих слов отступать не собирался. Однако подтолкнуть куклу в нужном направлении всё-таки стоило, и без всякого стеснения, доктор прижал это тело к себе вплотную, позволяя своему человеческому сердцу биться рядом с совершенным.       Юноша мелко задрожал. Дотторе услышал подавленный всхлип и закатил глаза. Похоже, ему нужно быть ещё более терпеливым. Так что мужчина просунул вторую руку под него, и устроившись поудобнее, обнимал его уже полностью. И в конце концов, этот метод принёс успех.       Сначала он лишь шмыгал носом — очень усиленно, всё ещё пытаясь сохранить остатки достоинства. Постепенно, сквозь это шмыганье продирались всхлипы, и минута за минутой они становились громче, пока не стали звучать совсем надрывно — вместе с голосом.       Скарамуш кричал в своём плаче — очень горько, очень громко. Было почти противно слышать его таким слабым, ощущать его судороги, и терпеть непрекращающийся поток соплей, который лился на рукава. Но лишь почти. Пусть Дотторе не хотел признать это, но его руки сочувственно сжались, обнимая это тело в утешении.       Полноценного утешения, конечно, он не мог предложить — лишь этот суррогат, пока он не станет ненужным. И условия он выдвинул странные. Но только такой вариант пришёл ему на ум быстро. Дотторе не собирался оставаться с куклой навсегда, прекрасно понимая, что когда выйдет вся печаль, прежняя хмурость вернётся, и тогда Скарамуш исчезнет бесследно во второй раз, на этот раз полный решимости закончить начатое.       Но до тех пор, он собирался быть со своим творением, сколько бы это не заняло времени.       Дотторе закрыл глаза, вновь неосознанно сжав трепещущее тело.