Песней приветствую радость мою

      Хлад операционной всегда был всеобъемлющ, Дотторе никогда не корчился с него, а кожа его ходила мурашками больше от будоражащего предвкушения. Но никогда прежде он не чувствовал подобного волнения: ни тогда, когда на столе лежал какой-то ребенок, или провинившийся лаборант, ни тогда, когда подопытный показывал что-то интересное после испытаний… Там, огонь из глаз, например. И немудрено, ведь сейчас на этом месте лежало нечто, стоящее выше обычных смертных.       Творение настоящего божества.       Правда, без особых божественных сил — если исключать умение пронзительно строго смотреть так, что даже искушенному доктору становилось немного стремно. Но эти ограничения были, разумеется, уже временными. Дотторе предстояло много работы по высвобождению этой силы, и одна лишь мысль приводила его в восторг. Как далеко он сможет зайти с таким бессмертным пациентом? О, пределы немыслимы, если они вообще существуют!       И от такого прилива ученой радости аж руки тряслись. Дотторе впервые поймал себя на этом, и понял, что ему нужно либо успокоиться, либо принять лекарство, которым пользовались его помощники. Отчего-то второй вариант принижал его достоинство: равнять себя с подчиненными, которые его гений едва ли понимали, и слушались больше из-за страха? Не смешите, Иль Дотторе сам утихомирит свой пыл без всяких медикаментов.       На это он надеялся, пока делал приготовления: ставил лампу, заменял старые инструменты на новые и стерильные, и дышал, дышал глубоко — старался, правда. И все равно на него это не действовало. А когда ему не осталось ничего готовить, он сделал вид, что стал готовить все снова — лишь бы его пациент не заметил, что он просто тянет время.       Но пациенту, похоже, было всё равно. Он отрешенно смотрел в потолок, моргал редко, и лишь нахмурился ближе к моменту, когда лязг перебираемых скальпелей пронесся по комнате в третий раз. Но голос недовольства не выразил. Дотторе было интересно даже, откуда в нем столько терпения.       — Может, развлечешь меня басней какой-то, пока я все готовлю? — спросил он, вышагивая до урны с очередным медицинским мусором. Ответ пациента был довольно дерзким и лаконичным:       — Я вам не клоун, — и с этого Дотторе прыснул, тихонько в кулак. Какой гордый.       — В самом деле, — согласился он, — но я тебе взамен анекдот расскажу. Такой вот культурный обмен будет.       — Вы, кажется, и так все на свете знаете, — пациент повернул голову к нему, и на мгновение доктор встретил его глаза, по-прежнему равнодушные к происходящему.       — Умный человек знает только то, что он ничего не знает, — поделился Дотторе и плюхнулся на стул с колесиками. Юноша нахмурился.       — Не улавливаю.       — В том плане, что настоящий ученый понимает, что ему только расти и расти, постигать и постигать новые горизонты, — уточнил он. — Тот, кто считает, что он знает всё — просто дурак.       — А если речь идет о боге? — спросил юноша, и Дотторе уловил слабый огонек. Медленно он подкатился на стуле к верхнему краю кушетки. — Если есть, например, бог, которому ведомо всё? Он тоже дурак, или вы так о людях только?       Это заставило доктора задуматься ненадолго. Раньше он не ставил вопрос с такой стороны, ведь действительно: а вдруг где-то есть божество, которое все знает? Не исключено, разумеется. Может, это какое-то бесполезное божество забытого элемента, которое только и может, что прятаться под землей. А может, оно гордо восседает среди гор, скрытое от людского взгляда. В любом случае, если бы такого бога угораздило как-то пересечься путями с пытливым умом доктора, ох…       Дотторе не заметил, как замечтался. А обратил внимание он на тишину только тогда, когда услышал скрип кушетки — пациент приподнялся на локте, пытливо смотря на него.       — Я скажу только то, что я счел бы честью препарировать такого бога, чтобы узнать, откуда он всё знает, — высказал он в конце концов. Юноша задумчиво наклонил голову.       — И как вы будете это делать?       — Ну как еще? Вскрывать мозг, разбирать каждый нерв и смотреть, наблюдать, записывать результаты, — это казалось правильным и закономерным, хоть вопрос касался больше не физиологии, а психики — а там нужны были совсем другие опыты, другое оборудование. Но Дотторе давно заметил, какую планку гнул его пациент, и потому сказал то, что сказал — для поддержания темы.       — А если ваши методы неверны? — отозвался он, как и ожидалось. — С какой стати вы сможете узнать, как этому божеству известно всё, если увидите его мыслящие органы? И откуда такая уверенность, что это знание сокрыто в мозге?       — А где оно еще может быть сокрыто? — доктор продолжал подбрасывать дров в огонь дискуссии.       — А вы раньше богов препарировали? — спросил пациент, и это заставило на миг застыть, ошеломленным.       Дрова вдруг превратились в сухие прутики, сгоревшие в пламени в долю секунды. Дискуссия была загнана в тупик, а Дотторе не мог сдержать себя от тихой ухмылки. Его собеседник оказался гораздо говорливее, чем он рассчитывал — хоть его речь и не была проникнута любопытством, он говорил спокойно и разумно. И если честно, Дотторе был готов спорить с ним вот так и дальше. Но вместо этого, он предпочел иное времяпровождение.       Его руки как раз перестало трясти.       — Один прямо передо мной. Начнем тогда?       — Только мозг мне не вырезайте.       Дотторе снова прыснул. Скучно ему не будет.