Песней приветствую радость мою

      В конце концов, он успокоился.       Это было далеко не сразу. Прошел не один день, и не одна неделя, прежде чем кабукимоно вернулся к своей холодной голове. Однако первая ночь уже дала хоть что-то — после многих часов рыданий, во время которых и глаз сомкнуть невозможно, Скарамуш… Уснул. Ненадолго, правда, и в своем сне он по-прежнему лил слёзы, но усталость сморила его, наконец.       А вот Дотторе похвастаться тем же не мог — он так и лежал, пока его творение не вернулось в сознание. И бессмертным существом он, разумеется, не был, и позволить себе валяться в одном положении днями напролет, без еды и воды, не мог. Поэтому на утро он отпросился к своему лагерю, где ещё лежала часть припасов (и обугленные останки двух бывших подчиненных). Он идиотом не был, и разбил его довольно далеко, в одной укромной пещере, предварительно завалив кучей веток. Сделало ли это его менее, или наоборот, более заметным — предстояло узнать только выйдя из павильона.       К этому уходу Скарамуш отнёсся… Да никак, собственно. Доктор немного беспокоился — а не закроет ли он двери в павильон, когда он выйдет? Всё-таки, до лагеря было часа два пути. С другой стороны, вряд ли у него сейчас найдутся силы даже встать с пола. Дотторе знал, что энергия, которую дает пища, играет довольно роль существенную, и сгоревший котелок намекал, что Скарамуш давно эту энергию не получал.       Дотторе не знал, что его натолкнуло на то, чтобы снять свое пальто и напоследок бросить его поверх распростертой фигуры на полу. Предпочитал не думать об этом порыве, кроме как сказанного им же вслух:       — Снаружи, конечно, не зима, но мне будет одиноко без этого, — проговорил он, краем глаза стараясь уловить какое-то движение. Ничего. — Поэтому я вернусь за ним еще.       Добавить что-то вроде «чтобы ты не думал, что это просто уловка и я уйду прямо сейчас» язык не поднимался. Скарамуш был не из тех, кто стал бы переживать по такому пустяку. Тем более, Дотторе сам навязался, чего уж.       Когда павильон был далеко позади, а впереди — лишь необъятная гладь воды, молчание скал и шепот редкого леса, мужчину все не оставляла проявленная жалость. Она не давала о себе позабыть и тогда, когда он брал то, что мог унести за один раз, и особенно, когда возвращался обратно. Дни в Инадзуме длинные, идеально равные ночам, несмотря на сменяемость сезонов (вот уж точно где была Вечность), но Дотторе всё равно пришёл только к закату. Было непривычно думать так много о том, что в его научный интерес не входило. Он подолгу стоял на одном месте, ходил медленно, дышал медленно, и думал в такт своей ходьбе и дыханию. В итоге, сообразить ничего путного он и не смог.       Павильон (к великому облегчению) закрыт не был. Кабукимоно лежал там, где и прежде. Дотторе экспертом в складках пальто не был, да и не запомнил особо, как он его кинул. Впрочем, вряд ли Скарамуш двигался вообще. Берег ли он силы после затяжной голодухи, или его настолько доконал плач?       — После хорошей истерики телу нужна вода, — сказал Дотторе, вынимая из рюкзака флягу. — А твоя истерика была выше среднего, так что тебе это вдвойне нужнее.       Скарамуш что-то буркнул — невнятная, но сразу понятная колючесть. Доктор даже глаза закатывать не хотел.       — Я, конечно, с превеликим удовольствием сам влил бы это тебе в горло, но давай в этот раз поступим по-другому, — предложил он. — Конфет я не взял, но у меня есть всё для хорошего бутерброда и томатного супа.       Скарамуш впервые повернулся, и посмотрел с таким красочным недоверием, что Дотторе засмеялся.       — Ладно, суп, вероятно, дерьмо получится, — признался он. — Но бутерброды делать легко.       Юноша не особо охотно ел и пил. Это вызывало определенное негодование, которое высказывать, правда, не очень хотелось. У доктора, конечно, была выдержка не спать по несколько дней, но эта ситуация вытягивала силы похуже, чем марафоны операций.       После ужина доктор какое-то время ждал, пока Скарамуш доковыряет свою часть. Было ощущение, будто он специально это делает, но вероятно, мужчине лишь казалось — отсутствие сна всегда сказывается повышенной раздражительностью. От её вербального выражения сдерживало только одно: Скарамуш в его пальто сидел весь вечер, будто так и надо. А Дотторе ни одной попытки вернуться одежду и не сделал, впрочем.       Так что да, наверное, так и надо.       Когда юноша дожевал остатки хлеба и сел в задумчивости, доктор решил больше его не ждать. Он пересел ближе и завалился на пол. Когда Скарамуш кинул в него вопросительный взгляд, он приподнял одну руку, будто в приглашении. Долго, правда, он не продержался, особенно когда стало ясно, что во второй раз кабукимоно свою слабость не проявит. Это он дал понять, тем, что отвернулся (весьма надменно!).       Дотторе вздохнул устало — маяться с чужими загонами не хотелось вообще, особенно сейчас, поэтому он выбрал самое простое решение ситуации, снова: он повалил юношу на пол, и подгреб под себя, как прошлой ночью.       В этот раз сил и настроя отбиваться у Скарамуша было побольше, однако его попытки вырваться закончились на первой же минуте. Он всё еще был в пальто Дотторе, и стоило мужчине обхватить его покрепче, как оно становилось ловушкой, обездвиживающей почти полностью.       — Ты тяжёлый, — выдохнул он будто ядовито.       – А ты, как будто, невесть какая пушинка, – проворчал Дотторе. – Ещё и крохотный.       – Что ты вякнул?       – Крохамуш, а спеси сколько!.. –заулыбался доктор. Даже слух не нужно было напрягать, чтобы услышать скрежет зубов. – Ладно-ладно не рычи там.       – Пусти, – не попросил, потребовал юноша, и снова попробовал высвободиться. Дотторе подумал немного, и всё-таки решил пойти ему навстречу, чуть-чуть переместив свой вес, чтобы не так сильно давить. И стоило его обхватить поудобнее, прижать ближе, как он сник.       В этом и был он весь: гордый и упёртый донельзя, но стоило проявить больше напористости, как он смолкал почти смущенно. Это вправду можно было назвать милым даже, как и вороватую до сладостей натуру, и чрезмерную злобу порой.       — Нетушки, — проговорил Дотторе, и не услышав больше ни единой ноты протеста, наконец позволил себе долгожданное — вырубиться без памяти.       Глаза у Скарамуша на утро снова были опухшие. Пальто он так и не думал отдавать, а Дотторе решил не требовать его вовсе.

***

      “Его нужно как-то выводить из этого состояния,» — думал Дотторе на пятое утро, когда после очередной ночи понял, что ни обнимания, ни готовка не делают много. Скарамуш по-прежнему плакал во сне, и из-за его всхлипов спать было невозможно, разве что задремать на пару минут на рассветных сумерках.       Рассвет вообще магическим образом действовал на него. Едва солнце показывалось, как юноша затихал. Дотторе, впрочем, особо об этом не размышлял, все равно Скарамуш продолжал отлеживаться, и поднимался нехотя только на приемы пищи.       — Думаю, сегодня придется сходить еще, — сказал доктор, когда разделался со своим завтраком. Кабукимоно на его слова и ухом не повел, и продолжал сидеть, как ни в чем не бывало. Впрочем, недолго.       — Ты пойдешь со мной, — и тогда он обратил свое внимание на мужчину: повернулся и состряпал равнодушно-удивленное лицо. — У меня там осталось немного чая и кофе, и я не унесу это один, сладкий.       Разумеется, он тут же вздохнул устало. Казалось, выходить из павильона было последним делом, о котором он думал. Но, будто делая одолжение, он закатил глаза и все-таки встал, сбросил пальто, и направился к выходу. Дотторе свою одежду поднял, но приятного чувства воссоединения не было, когда он натянул ее на себя. Свою шляпу Скарамуш так и не надел.       Шли они не быстро. Что удивительно, медлительным был сам доктор, а не юноша — тот, наоборот, будто спешил, и оттого часто вздыхал недовольно, торопя. Заставляло ли это идти быстрее? Нет, конечно же. Только он знает дорогу до лагеря, потерпит.       За весь путь им один раз пришлось намочить ноги и ускориться — лучше было не светиться возле расселины, где совсем недалеко сновали двое агентов Фатуи. Разобраться с ними для Дотторе не стоило ничего, но он предпочел пройти мимо — исчезновение пары человек из патруля непременно привлечет искать виновников, так что чем они будут незаметнее, тем лучше.       — Мы на месте, радость, — сказал доктор, как только они добрались до скопления скал, куда-то укромно ведущих. А вели они в натуральный тупик. Скарамуш очень недовольно зажмурился, когда Дотторе щелкнул ему по носу. — Я понимаю, что из-за шляпы смотреть наверх трудно, но раз ты без неё, сделай одолжение.       Юноша вновь одарил его красочно-раздраженным взглядом, но всё-таки перевел его туда, куда показал доктор. А наверху — вход в пещеру.       — Довольно высоко, да? — произнес мужчина. — Мне не трудно допрыгнуть до вон тех выступов, но у тебя с этим возникнут проблемы, кроха... И не надо на меня так смотреть, я говорю лишь факты.       Оставлять Скарамуша снаружи мужчина и не думал, и потому без всяких слов выставил руки в замок, предлагая подкинуть до отвесного выступа.       Объяснить возникшую тишину и неподвижность было… трудно. Может, у Дотторе что-то стало с восприятием времени, но прошло добрых полминуты, прежде чем Скарамуш вздохнул и сделал шаг навстречу.       Обугленные останки, разумеется, несли вонь довольно мерзкую. Но им двоим было всё равно, пока они забирали контейнеры с продовольствием. В одном из ящиков даже звенели друг о друга пара бутылок — может, огненная вода, может, молоко. Дотторе не помнил точно, снаряжением занимались лаборанты, а не он сам.       Эта вылазка обеспечила отсутствие голодной смерти для главной головной боли Скарамуша еще на некоторое время. По прибытии обратно Дотторе сразу воспользовался сервизом, который так красиво стоял себе и пылился в одной из передних комнат. Конечно, по чужому лицу он догадался, что его обращение с чайником — настоящее кощунство, однако у доктора как-то не было времени изучать на досуге особенности инадзумовских чайных церемоний. Были другие дела, знаете ли. Юноша, кажется, понимал это, и не стал ему мешать — он только молча наблюдал.       – Раз мы ждём, пока заварится чай, как насчёт анекдота про человека и записку, которую нельзя читать? – предложил Дотторе. Скарамуш кинул в него презрительный взгляд, но против ничего не сказал, хотя сил на пару слов ему бы хватило.

***

      Чай получился дерьмо, если честно. Вкуса никакого, с тем же успехом Дотторе мог дать бывшему пациенту кружку с кипятком, и разницы не было бы абсолютно. Но Скарамуш отчего-то не ругался, и пил неторопливо, подолгу держа горячую чашку в руках, будто согреваясь. Может, это приносило ему странный комфорт, а может, ему просто не нравилось то, что доктор ему готовил (хотя вот это уже маловероятно). Дотторе мысли не читал, а гадать, что творится в чужой голове, уже не хотелось — только беситься будет зазря.       Но он всё равно продолжал носить ему чай, давать бутерброды, иногда рассказывать шутки и истории, которые они оба слышали тысячи раз (было почти похоже на сказки на ночь, если бы Дотторе был настолько сентиментален, чтобы в голову ему пришло такое сравнение), и обнимать, заворачивая в свое пальто. И хоть юноша и отбрыкивался периодически, с каждым разом он делал это все более вяло, становясь тише ночь от ночи. В конце концов, Дотторе сам стал засыпать вот так, с тёплым телом под боком. Спал ли Скарамуш тоже? Трудно сказать, но заставлять спать лицом к себе, чтобы знать точно, он не собирался. Фиксировать что-либо, записывать в тетрадки, зарисовывать увиденное уже не было смысла.       Скарамуш не разговаривал, но слушал. Делал вид, что невнимательно, что вполуха, разумеется, но на деле — впитывал слова, как губка. Не смысл сказанного, но сами обстоятельства — по крайней мере, так казалось. Пил медленно, пропуская через себя каждый глоток, и с едой поступал так же, по пару минут жуя хлеб с ветчиной. Двигался больше наконец.       Из павильона он самостоятельно вышел лишь разок — постоять босым в воде, и вернулся чуть погодя. Это немного радовало. Слёз лилось все меньше, опухшие глаза постепенно приходили в норму, и одним утром, начавшимся в оглушающей тишине, Дотторе понял, что момент ухода уже дышит в спину.       Напоследок он решил приятно удивить, внеся разнообразие в их рацион. Снаружи он достал пару яиц местных диких птиц, и, чтобы не пропадать добру, сразу пристроил их к делу. Еще годное молоко он применил в омлет, ровно как и остатки ветчины и лука.       Однако… необъяснимым образом, одна сторона омлета получилась более-менее сносной, а другая — нет. Выражаясь объективно, она сгорела. Дотторе, впрочем, не расстроился, а просто забрал плохую половину себе и сделал вид, что сделал так специально для себя, что любит подгоревшее, что так и надо, но на этом его попытки принести юмор закончились. В отличие от предыдущих вечеров, он не треплется языком, не рассказывает те же шутки заново.       Дотторе не знает, чем объяснить свою уверенность в том, что сегодняшний совместный ужин — их последний. Не знает, почему так уверен, что следующим утром он будет один. Он просто чувствует это, и оттого не рискует заговаривать в принципе.       Ночью он не спит, потому что Скарамуш не спит тоже. Он обнимает его по-прежнему, слышит уже спокойное, не тревожимое ни плачем, ни сонным забытьем дыхание, и не думает ни о чем, пока фальшивая луна не уходит с небосклона, и фальшивое небо не загорается предрассветным сиянием. Но становится всё светлее, а чужое тело по-прежнему рядом.       Это… странно.       Они лежат долго, пока Дотторе вдруг не приходит на ум мысль: с чего это Скарамуш должен был сбегать? Это был павильон, который он избрал своим убежищем, почему он должен уходить невесть куда снова?       И тогда доктор понял — это ему нужно уходить невесть куда. В конце концов, он сам сказал, что уйдёт после того, как Скарамуш всё выплачет. Может, поэтому он стал настолько тих? Ждал, молча подговаривая выполнить свой уговор? Это ставило всё на свои места.       Он сделал всё, чтобы творению помочь. Больше его не беспокоило бремя Гнозиса — по крайней мере, настолько сильно, как в первое время. Он ел и пил сам, порой не дожидаясь, пока Дотторе сам что-то сделает. Единственное, чего он не делал — это болтовня, но разве ему нужно?       Доктор медленно убрал руку с чужого пояса, повернулся, приготовился встать, и тут же был остановлен: его пальто, которое не так давно служило ему верой и правдой, обволакивая бывшего пациента словно буррито, теперь было перекинуто на него и очень (не)надежно удерживало на месте. Творение намертво вцепилось в него со спины. И молчало. Долго.       Растерянность — единственно верное слово, описывающее ситуацию. Дотторе прежде не чувствовал её настолько остро, и оттого он потерялся в этой неожиданности.       — Я сказал, что уйду, когда ты перестанешь мотать сопли на кулак, — сказал он, когда язык наконец повернулся что-то сказать. — Мне пора.       Скарамуш не выпускал его, и, кажется, даже прижался ближе. А мужчина не пытался вырваться силой, и так и лежал на полу, надеясь выболтать себе уход. Но даже с болтовней дело не клеилось — никакие слова на ум не шли, пока его обнимали вот так. Минуты шли, а плана как не было, так и не придумалось.       — Останься, — первое внятное слово, сказанное за долгое время, отпечаталось, как след кофе на неосторожно оставленных заметках. И сказано до того непривычно и чужеродно, что у Дотторе пропадает дар речи.       Скарамуш бесился, ворчал, плевался, требовал, но никогда ещё не просил. Никогда. Тем более вот так. Жалкое зрелище просто, насколько сильно он растерял свое достоинство в слезах, чтобы опускаться до таких уловок.       И тем не менее, внутри скребло что-то ноющее, словно неисправный механизм. И признаться, этому "чему-то" такие уловки были даже приятны. Немного. Всего самую малость, подумаешь. Если сравнивать ощущения, то Дотторе мог припомнить лишь рюкзак, заваленный до отвала всякой всячиной. Только рюкзак – вещь, без рук, без ног. От рюкзака тепла нет, он не дышит в затылок. Рюкзак нельзя было назвать крохотным, опасаясь (а может, надеясь) получить тумака. А тут...       — Останусь, а толку с этого? — выпалил он наконец. — Нас найдут, если мы будем здесь и дальше, а если уйдем — то куда? Ты собираешься что-то делать со своим Гнозисом, радость? Посвятишь меня в свой великий план напоследок?       Дотторе было уже не просто интересно это — он был почти зол на то, что ему неизвестно, что Скарамуш планировал делать дальше. Вытаскивать ответы из него, как клещами, он не собирался, но текущая ситуация засчитывалась за эту попытку. Однако бывший пациент не говорил ничего, и оттого сейчас вообще создавалось впечатление, будто…       — Радость, он у тебя вообще был?       Тишина стала совсем неловкой, а хватка на его пальто — вдруг слишком тяжелой.       Доктор вздохнул. Понятно.       — Ладно.       Ему стоит подумать над их рационом. И над кучей других вещей, когда отоспится.