Песней приветствую радость мою

      — В этот раз должно получиться, — с обычной уверенностью говорил Дотторе. Скарамуш, склеенный по рукам и ногам ремнями, презрительно фыркнул.       — В тот раз ты тоже так говорил, — сказал он, изображая из себя невесть какое сомнение, хотя ситуация на его голове говорила об обратном. Кошачьи уши, с которыми он ходил уже порядка десяти дней, были поджаты. Дотторе, конечно, не ветеринар, но он мог понять, что пациенту было как минимум некомфортно, а как максимум — стрёмно. Они много перепробовали, чтобы убрать их, и один результат был хуже другого, если был вовсе. Скарамуш, кажется, всю библиотеку ингредиентов в различных пробирках и соотношениях перепробовал, часто блевал и в целом был не в духе.       В принципе, как тут быть в духе вообще, когда самовлюблённый доктор испортил все планы.       — Мало ли что я говорил. В этот раз данных больше, значит и успех более вероятен, — проворковал он, и как-то не сдержался от того, чтобы мимолетно погладить его по макушке. Благо, условия позволяли ему сохранить руку не растерзанной.       — Плевать мне на это, делай своё дело, — Скарамуш ушел от прикосновения, склонив голову на бок. — Задрали уже эти уши, ты бы знал.       — Потерпи, радость, — сказал Дотторе. — Ты помнишь о мерах предосторожности?       — Да помню я! Просто избавься от них поскорее уже, — ответил пациент, и доктор отошел к своим инструментам: к длинным столбам, перегоняющим жидкости разных цветов и консистенции. Оттуда он и оркестрировал алхимические опыты, из-за которых уши у Скарамуша и выросли, и сейчас должны были отпасть (безболезненно или нет — уже другой вопрос, пациенту был важен именно сам факт, а не его последствия).       Дотторе привык, что они всегда заходят чуть дальше положенного. Привык, что не всегда слышит «стоп» или «хватит», «мне больно». Даже писк резинового шарика, которым он вооружил пациента на такой случай, помогал вернуться в реальность всё хуже с каждым разом. Последний случай доказал его полную неэффективность, поэтому Скарамуш стал использовать вместо резинового шарика металлический, сбрасывая его на ботинок доктору, когда дела принимали чересчур графичный оборот. Боль вытрезвляла его гораздо лучше любых звуков.       Но в этот раз не было ни писка, ни шарика, ни воплей. Яркая вспышка, порожденная алхимической реакцией, кажется, поглотила и зрение, и звук, создав неприступный белый вакуум на добрую минуту. Дотторе, стоявший поодаль, не двигался это время, тихо сокрушаясь, что предпочел защитным очкам свою маску.       Вскоре туман рассеялся, являя доктору картину, которую он и жаждал увидеть последние дни: Скарамуш с нетронутой макушкой. Ушки благополучно отпали, свалившись на пол, будто отклеенные от ободка.       — Получилось, радость! — заликовал Дотторе, и заулыбался так, что аж в скулах саднило. Он, конечно, в своих способностях не сомневался, но он не мог не признать, что ему было немного боязно думать, что последствия нельзя было обратить вспять. Но в итоге всё вышло так, как и должно было — доктор снова триумфировал над самой природой.       Вот только сам пациент его радостного настроения не разделял. Он вообще, если честно, не шевелился.       В помещении стоял знакомый запах горелой плоти.       — Эй, радость, всё уже, — сказал он, подойдя к кушетке. — Хочешь, я принесу тебе твою шляпу вот прямо сейчас? Ты, наверное, соскучился по ней?       Но Скарамуш был тих и неподвижен, и это было крайне необычно. Сколько Дотторе помнил, он первым делом срывал с себя ремни, датчики, или стирал липкие мази, которыми он был покрыт с ног до головы — все максимально шумно, будто отторгая. Он постоянно ворчал, плевался, и снова ворчал, и обычно рвался из лаборатории — конечно, если позволяло состояние. Всё-таки, с распоротым животом бегать не очень удобно. Ну, и слабость после опытов никто не отменял. Лишь один раз за всё время Дотторе дотащил его на руках от кушетки до его комнаты — он и сам не помнил, что его на такую нежность потянуло. Зато помнил, как на середине пути получил прямо в подбородок (как у него маска только не пошла трещинами - настоящая мистика). Скарамуш его поведение посчитал наглостью, но донести себя позволил – однако впоследствии каждый раз говорил, что дойдет сам.       В этот раз его живот был цел, ровно как и все остальное тело. Он только слегка дымился, ну и следы, будто от пороха, тут и там — но ничего серьезного же, ну? Дотторе вот тоже с этим пеплом был по самые рукава заляпан — настолько сильной была эта алхимическая реакция, но жив же. Ничего пациенту не мешало встать и уйти прямо сейчас, хоть молча. Но вместо этого, он лежал и даже глаз не открывал.       Это встревожило.       — Радость, — позвал он его негромко, смахивая «порох» с лица. Ответа не последовало, и доктор слегка встряхнул юношу за плечо. Никак. — Радость, хватит дурака валять!       Дотторе сразу потянулся к шее, двумя пальцами пытаясь нащупать сонную артерию — как никак, но у этого божественного создания было рабочее сердце, качающее кровь так же беспрерывно, как и у людей. И буквально на секунду мужчина подумал о страшном: не мог же он это рабочее сердце довести до невыносимого предела?       Нет, ну разумеется нет. Уж сколько раз он разбирал пациента по частям, ни разу он не позволяя ему погрузиться в забытье, постоянно развлекал какими-то бородатыми шутками, или задавал вопросы столь провокационные, что Скарамуш не мог не сказать чего-то на эмоциях, краснея от напряжения и злобы. Его сердце работало исправно даже в такие моменты, что ему могло сделаться вот сейчас?       Но как ни крути, пульса не было.       — Эй-эй, ну нет, не шути так со мной, — Дотторе списывал сейчас всё на свою невнимательность, на волнение, может быть, и продолжал тщетно щупать шею. Изменений, на которые он надеялся, не было.       Это начинало действовать на нервы. Не мог Скарамуш, этот божественный пиздюк, просто так взять и помереть у него на рабочем месте от какой-то там операции по удалению незапланированных кошачьих ушей. Ну в самом деле, даже звучит смешно, прямо в духе анекдота про парту, от которого Дотторе всегда был при слезах, даже когда рассказывал, а Скарамуш из раза в раз говорил, что знает концовку, но после пары попыток остановить сдавался и фыркал, собственный смех скрывая.       Вот только сейчас смеяться не тянуло.       Дотторе решил проверить другое — глаза уж точно должны были прояснить всё. С этой мыслью он приоткрыл пальцами один, и его внимательного взгляда хватило: зрачок не сужался на свету.       Плохо. Очень, очень плохо.       Когда Дотторе осознал, что дело не в его растерянности, то понял, что счёт пошёл на секунды, и расстегнул ремни. Реанимировать этого чертяку нужно было любыми силами.       Он быстро нащупал нижний скелет ребёр, и обозначив точку в паре пальцев выше, положил обе руки крест-накрест. Тридцать нажатий — проверка дыхания, снова тридцать нажатий. Рукам с грудиной расстаться не дозволено, ровно как и перегибать палку — нужно внимательно смотреть, пока она не вернется в исходное положение, иначе беда, иначе следующий толчок может только навредить, а не помочь. Паника нарастает медленно, но не может овладеть телом полностью — переживать нет времени.       Дотторе даже не думает звать лаборантов. Только ему одному дозволено созерцать Скарамуша, исследовать, распарывать и зашивать, зашивать и распарывать до бесконечности, до результата. И спасать дозволено тоже только ему — ведь это его ответственность. Не спасёт в кругу учёных крыс — опозорится. Убрать свидетелей нетрудно, а вот избавиться от гнетущего чувства не выйдет никогда.       Гнёта стыда не будет — доктор спасёт пациента. Всё у него получится.       Тридцать жимов, перерыв, снова тридцать, снова перерыв, и так по кругу, до победного, до хоть какого-то движения.       Сердце у Скарамуша на человеческое не было похоже. И на типично механическое ядро тоже мало походило. Может, то было гибридом их двух? Дотторе лишь раз смог провести вскрытие, а повторно не решался - угрозы быть закопанным заживо звучали уж больно красочно. А он знал, что в саду как раз только появились новые клумбы, ещё не засеянные - в таком месте его долго не найдут.       Жим. Проверка.       Дотторе зарисовал то сердце, но по памяти воспроизводить его не получалось, больно сложное и странное оно было. Ядра у стражей руин были проще в разы объяснить, чем то, что он увидел тогда. Но сомнений не было - это сердце, обеспечивающее работу кровеносной системы, по которой проносился кислород и другие вещества.       Жим. Проверка.       Скарамуш сколь угодно мог кичиться, что ему мороз непочем, но щеки у него краснели в самую стужь, и бледнеть он тоже мог - от этого изначально и пошли предположение у Дотторе, что у него есть функционирующие человеческие органы. Или нечто на них похожее. В любом случае, эмоции были продуктом психофизической реакции, раздражения, а этого у пациента было в избытке.       Ну же, заводись.        Нагнетание кажется бесконечным, но Дотторе не теряет ни надежды, ни хватки, и не оставляет плод рук своих. И наконец — трепет ресниц, громкий кашель — настоящая награда, вырванная из холодных оков тишины. Жимы прекращаются, руки уже не на грудине — на плечах, сжимают несильно.       — Ну ты и напугал меня, конечно, — выдохнул Дотторе, не сдержался, но побороть спонтанный порыв прижать чужое тело ближе смог. Впрочем, от тумака его это всё равно не спасло.       — Чёртов придурок, — вычеканил Скарамуш сразу после звонкой пощёчины. Затем провел своей рукой по голове — убеждаясь в том, что он больше не обладатель лишней пары ушей. Он с неудовольствием принюхался, а когда понял, что так несет не только от доктора, то, свободный от ремней, тут же потянулся ногами к полу.       — Эй, стой, тебе нельзя вот так резко-       Но было поздно останавливать упрямца. Едва его босые ступни коснулись холодной плитки, пациент тут же почти упал — лишь руки доктора успели уберечь его от усталого падения.       — Пусти, — тут же вырвалось из него ядовитое. У Дотторе, впрочем, уже к этому яду был иммунитет, да и такую реакцию он считал более, чем адекватной.       — Ладно-ладно, — тут же послушался доктор и отошел обратно к инструментам. — Но посиди хоть чуть-чуть, радость. Две минуты тебе ничего не сделают.       Неожиданно вспомнилось о ящике, и старой вороватой натуре. Одними хвальбами о том, как юноша хорошо всё перенёс, Дотторе не отделается — это было ясно как день. К счастью, у него была припрятана заначка на этот случай.       — В столе есть леденцы, мятные, — подсказал он, — Я за твоей ненаглядной шляпой.       И на этой ноте он вышел из лаборатории. Прогуляться стоило сегодня подольше.