На краю весны

Июнь. На часах 20:45. Комнату окутал сумрак, медленно, но верно погружая пространство во тьму, а плотный густой ветер, какой бывает в тихие летние вечера, врывался в комнату сквозь настежь открытые окна, принося с собой запах молодой травы и долгожданной прохлады. Из-за горизонта медленно выплывала огромная полная луна, подернутая красной дымкой, и окна домов переливались светом заходящего солнца. В постепенно сгущающейся тьме таяли первые звезды. Юнги лежал на матрасе посреди спальни, так и не включив свет. Рана от огнестрельного оружия на удивление быстро затянулась и почти не беспокоила. Сигарета в руках медленно тлела, и пепел то и дело порывался упасть на пол, но парень привычно смахивал его в кружку из-под недавно выпитого кофе. Слышался лишь шум листвы и раздражающее мяуканье соседской кошки. Юнги снова затянулся. Сизый дым вырывался из груди, оставляя неприятный вкус на языке, и медленно растворялся в ночной тишине. Эта квартирка на отшибе города вот уже несколько лет была его пристанищем, где царило одно одиночество. Сначала он ощущал это самое одиночество, словно то по пятам следовало за ним из спальни в кухню, словно жило в каждом его вдохе и выдохе. Но со временем Юнги перестал замечать его, потому что он сам стал Одиночеством. Слился воедино и теперь не мыслил себя без Него. Каждый день его эмоции, словно маятник, метались от удушающего отчаяния до невыносимой экзальтации. Он снова и снова поддавался саморазрушению. Каждый день был мукой. Невыносимо. В комнате воцарилась тьма. Юнги думал. На секунду в мыслях пронеслось воспоминание. <flashback> Он сидел на кухне за невысоким столом с белой скатертью, кутаясь в теплый плед, а бабушка готовила ему молоко с медом. Летний вечер. Медленно подступала ночь. - Бабушка, а мы сможем после ужина погулять? Ведь светло еще, - мальчик поправил все еще мокрые волосы после душа и посильнее закутался в плед. Несмотря на летний зной, в квартире было прохладно. - Юнги-я, нельзя гулять в сумеречье, - пожилая женщина аккуратно поставила горячее молоко рядом с внуком и принялась заваривать чай. - Почему? - Юнги осторожно дул на напиток, боясь обжечься. - Потому что души умерших приходят в это время в мир живых и могут забрать твою душу с собой, - женщина, налив зеленый чай в чашку, присела рядом с внуком и взяла печенье. - Разве это правда? - Юнги удивленно вскинул брови, на уголках губ осталась пенка от горячего молока. - Конечно правда! Так моя бабушка мне говорила, - бабушка Юнги отпила горячий чай из чашки и надкусила сладость. - Ладно, тогда прочитаешь мне сказку перед сном? - Юнги улыбался, обнажив десна, и смотрел своими глазами бусинками, словно просил “ну пожааалуйста”. - Ну, сказку можно, - старая женщина тепло улыбнулась мальчику и погладила по волосам. - Хочу сказку про волшебного Дракона и жемчужину! - Юнги похлопал в ладоши и убежал скорее умываться. <end flashback> Юнги лежал, стараясь сконцентрироваться и полностью окунуться в воспоминания счастливого детства. Но досадная мысль о том, что души у него уже давно нет, невольно пронеслась в голове и настроение тут же улетучилось. Он тяжело вздохнул и повернулся на бок, укрываясь одеялом с головой. Спать не хотелось. Хотелось умереть... Как бы посмотрела на него бабушка, увидев его такого? Всего в татуировках, что черными грязными пятнами разбросаны по бледной сухой коже? С многочисленными шрамами по всему телу, и особенно большим от ножевого ранения, что растянулся на левой стороне груди? Худого, с торчащими ребрами, впалым животом и тощими ногами, что так несуразно контрастируют с широкими плечами? Что было бы, узнай она о специфическом занятии Юнги? Смотрела бы с разочарованием? С презрением и отвращением? Или невыносимо, с болью в глазах? Он не мог ответить ни на один из этих вопросов. В такие моменты Юнги ненавидел себя до скрежета в зубах. Некоторые из шрамов он сделал сам… Вспарывая свою кожу на ребрах и спине, он как последний мазохист наслаждался болью и от нее же страдал, чтобы хоть как-то вытеснить всю злость и ненависть, что заполняли его грудь. Юнги в один из дней, что так похожи друг на друга, от нечего делать включил телевизор. Человек в очках и халате по ту сторону экрана говорил о механизмах аутоагрессии. “... невымещенная агрессия в итоге превращается в аутоагрессию, что приводит к такому явлению как и самоповреждение в том числе. То есть происходит перенаправление агрессивных тенденций с объекта на собственную личность. И как ни странно, в подобных ситуациях аутоагрессия становится наиболее приемлемым способом реакции на состояние стресса и угрожающую дезадаптацию...” Но что, если его агрессия изначально была ауто-? Ведь он ненавидит себя. Так ненавидит себя, что порой хочется кричать неистово, словно взбешенный дикий зверь, руша все вокруг. Хочется пристрелить и расчленить соседскую кошку, что так противно мявкает и не дает спать. Хочется биться головой об стену, лишь бы все эти навязчивые мысли исчезли, чтобы он сам исчез, растворился, словно и не было его. Когда он видит свое отражение в зеркале, ему кажется, что оно смеется, издевается, а потом смотрит на него с отвращением и черной злобой в лисьих глазах, словно живет своей собственной жизнью. Когда он засыпает, некто приходит к нему и душит, душит, душит, хрипя что-то невнятное. Когда он идет по улицам, люди отводят взгляд и расступаются, словно он прокаженный. И Юнги ненавидит себя. Не потому, что его ненавидят другие - плевать он хотел на любовь других. Но даже не знает, за что точно. За то, что потерял всякую человечность и самого себя, испачкав руки в чужой крови? Или из-за единственного родного человека, который вложил всю душу в него, воспитывая, а он стал самым последним отребьем... После получасовой рефлексии и попытки избавиться от навязчивых мыслей, Юнги, вынырнув из омута самокопания и самобичевания, решил по-человечески напиться в хлам. Все равно пятница. Забыться, стереть воспоминания и гадкие мысли - вот чего хотелось больше всего в данный момент, поэтому, набросив черную косуху поверх белой растянутой футболки, Юнги направился в ближайший бар, попутно набирая Чимина.