Огонь, иди со мной

Пошли вдвоем, пожалуй. Уж вечер небо навзничью распяло, Как пациента под ножом наркоз. Пошли местами полузапустелыми, С несвежими постелями Отелями на разовый постой, Пивными, устланными устричною шелухой, Пошли местами, удручающе навязчивыми И на идею наводящими Задать Вам тот — единственно существенный — вопрос… Т. С. Элиот. Любовная Песнь Альфреда Дж. Пруфрока

Город за окнами звучит ранено. Странно, он привык, что одноэтажная Америка звучит сонно. Всегда вспоминаешь то, что ты не думал когда-нибудь вспоминать. Потерянное. Не дающее ни единой разгадки. На уличных пейзажах Среднего Запада они с Сэмом идут в прачечную, работающую круглосуточно. Его брат подхватил ротоовирус, или хот-дог со стоянки плохо сочетался с его желудком, и Сэм заблевал собственную пижаму. У них скопилось достаточно грязных вещей, чтобы пойти постирать. В городке, чье название выветрилось из головы, он свернул шею твари, остались черно-красные отпечатки, больше напоминающие сукровицу; его липкие ладони цеплялись за руль, он обтер их бумажной салфеткой. Он не устал, он едет в вечер под шорох кассетной пленки. Одна из пяти песен, которые он выучил наизусть, бодро отщелкивает с языка. Сэм был в Стэнфорде, а папа… Он отлучился по делам, которые не вылечила бы амнезия. Какой-то конкретный миг, но неуловимый. Он слышит, как разбилась бутылка, кто-то бежит. Он наблюдает со стороны — ужас, экстаз, дымовую завесу. Бесхитростный студенческий бунт, к которому он не может присоединиться: он не студент. Его хватают за руку: бежим. Он мотает головой. Это не его битва. Ему нужно бы огорчиться, но он всегда знал, что не принадлежит обществу, его пути пролегают сквозь тени, чтобы другие могли ходить на свету. Порой ему нужно видеть, ради кого он проливает галлоны крови, ради кого в него вонзаются когти, ради кого у него нет кандидатов на дом. Девочка в мини-юбке выпускает его пальцы, бежит, царапина на ее голени. Иногда ему чудится, что она бежит до сих пор. Ангелы наблюдают за ним, но не видят ее. Они говорили ему, что он особенный. От идеи особенности он хотел порвать свой воротник. Отец отправил их вдвоем на охоту, и он боится, что облажается: не убережет Сэмми. Он всегда боится, что его подведет. Сэм боится совершенно другого. Они смотрят на парк сквозь лобовое стекло, огни города царапают верхушки деревьев, и Сэм говорит ему, что решил стать юристом. Дин слушает его, держа холодный глоток кофе во рту. Глоток проваливается по пищеводу и там замерзает. Новый город, плевок на карте с помпезным названием. Он в Импале, гравий хрустит под колесами. Время словно бы остановилось, двигается только он. Бобби звонит, чтобы спросить, как дела. Он отвечает: нормально. На автозаправке он замечает, что подорожал бензин. У него мало денег на ворованной карте. Пора сыграть на бильярде или в покер, на этом можно поднять пару сотен. Есть и другие возможности, хотя к ним не хотелось бы прибегать. Заканчивается все же последним. Отсосав дальнобойщику, он убирает пару десяток в карман. Каждый раз он думает: вот бы к этому трагическую историю. Например, Сэмми было нечего есть. Но история не трагическая. Дин хотел новую кожанку, а оставленные отцом деньги ушли на аренду и на продукты. Он пошел к тому месту, где собирались огромные потные мужики и заработал. Про себя он пожимает плечами. Большое дело. Он не так себя ценит, чтобы переживать. Он заправляет бак доверху. Шоссе расширяется черным, он глядит на него в полусне и моргает. Нужно остановиться, поспать. Первый снег. Долгая прохлада дороги и… ничего. Ничего случается чаще чего-то. Он перебирает страницы газеты, глядя в сторону на серый воздух. А Сэм в Стэнфорде. Рычание в лунной пестроте. Он заряжает серебром пистолет и стреляет. Он копает могилу. Он пьян. Звезда в небе качается, словно маятник. Он хочет завыть. Фрагменты. Он едет, идет по Америке. Девушки. Он смотрит за девушкой в ресторане: форменное платье, худая фигура, облупившийся лак на ногтях. Она таскает подносы, разливает посетителям кофе, собирает чаевые с нахмуренным видом, словно что-то пытается вспомнить. Сон, который от тебя ускользает наутро. Он знает о ней больше, чем известно о ней ей самой. Почему очутилась там-то, почему в крови рот. Разодранный человек, она из него выела печень. Она рассеивает полумрак перед глазами, видит Дина, кричит. Дин приближается. Лет пятнадцать назад он бы подумал: мне очень жаль. Острый звук лезвия, как сплошное дыхание, взрезающее ночной воздух. Дин едет дальше. Земля перестраивается под его шагами, колесами. Тени шевелятся. Стены рассвета ломаются. Где-то кричит его брат. Он ворочается на простынях, они буграми впиваются в его спину и бедра, скользкие от его пота. Его тяжелое дыхание многогранно, он слышит в нем ужас. Он открывает глаза и глотает осколок луны за стеклом. Сердце прыгает в горло. Он не в силах пошевелиться. Горячая рука расплетает его одиночество. — Дыши, Дин. И он дышит. * Сэм велел ему жить нормальной жизнью, и Дин пытался. Получалось не очень хорошо. Дерьмово получалось, если честно. Он как будто очутился в чужой стране, где люди разговаривали на незнакомом ему языке. Он привык, что почти каждый разговор в его жизни начинался со слов: «И как нам это убить?». А тут. — Я заключил для них сделку века, а неблагодарные мерзавцы не собираются выплачивать мне годовой бонус. — Дом симпатичный, но в нем придется поменять все плинтусы. — Учительница вызывает меня в школу. Можете себе представить, мой паршивец украл игрушечную корову, которую они приобрели в наборе для биологии. Что меня сильнее всего удивляет в этой ситуации: зачем ему игрушечная корова? Он целыми днями сидит за своей приставкой. Не думал, что его вообще способно заинтересовать что-то без джойстика. Как вы считаете, это гормоны? — Милый, не забудь надеть защитные рукавицы, когда будешь прогревать гриль. Он не знал простейших вещей, которые раньше находились на ощупь, или просто попадались ему на глаза, или отшатывались от его существования. Как получить медицинскую страховку. Сколько платят за электричество. За кого голосовать. Нужно ли выбрасывать ботинки, если сбились набойки, или предполагается, что он должен куда-то пойти и сдать их в ремонт. Он хотел сдать их в ремонт, но Лиза сказала, что они слишком старые. Он смотрел на свои ботинки несколько минут, борясь с желанием швырнуть их об стену. Лиза забрала их у него, положила в целлофановый пакет и отнесла на двор, к мусорным бакам. В ее взгляде на него было что-то от наблюдения за бомбой с часовым механизмом. Ночью он лежал с ней в постели и думал о том, что на улице, в черном пакете, лежат совершенно нормальные ботинки, которые еще носить и носить. Он бы их еще носил на охоте, перед кем ему там красоваться. Он бы бежал по лесу, он бы топтал дорогу. Делал бы дело. А она решила похоронить их, как труп. По ночам он слышал шум своего дыхания, казавшийся оглушительным. Его что-то кололо, какое-то предвестие страха, но ничего страшного не происходило, оставляя его разочарованным. Он проверял запасы соли в доме, прекрасно зная, что соли достаточно. Приподнимал ковры, чтобы удостовериться: начертанные им на полу ловушки для демонов не стерты, они остались на прежнем месте. Он подарил Лизе серебряные серьги. Улыбнувшись, она примерила их перед зеркалом, убрала в шкатулку с украшениями и с тех пор не надевала. Наверное, они были некрасивые, он не знал. Однажды она сказала, что любит белые лилии. Он сказал: — Их всегда много на кладбище. Снова взгляд, как будто сейчас он взорвется. Он рассматривал ее, как девушку из журнала. Сколы скул, гладкость кожи, извивы бровей. Хрупкость ушных хрящиков доводила его до нездорового исступления. Он прижимался лицом к бреши между ее грудями, чтобы скрыть слезящиеся глаза. Силуэт Бена за завтраком будоражил в нем странное тепло, он сжимал кулаки и хотел кому-нибудь врезать, что-то убить. Без возможности их спасти, защитить он был бесполезен. — Милый, передай джем. Он дергался и пугался, что перепутает джем с чем-то еще, потому что на столе стояли другие склянки: мед, мармелад, варенье, сироп. В закусочных приносят лишь то, что закажешь. Двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю он сдавал экзамен на нормальность, к которому его не готовили. Он уставал сильнее, чем в те дни, когда они с Сэмом вели наблюдение из машины, подыхая от безделья и скуки, рыхлили лопатами промерзшую каменистую землю и кровоточили. Все его инстинкты, все его навыки, весь его жизненный опыт уложили в черный пластиковый пакет и отнесли на помойку. Его обтрепанная душа трепетала под клетчатой рубашкой. Он не справляется, он не справляется, он не справляется… Ещё он был, наверное, неблагодарный сукин сын. Ему выпал шанс, на который он даже не смел рассчитывать. Все то, о чем он боялся мечтать. Но жизнь за белым забором фонила фальшью, как галлюцинация, которую его заставил прожить Захария. Где он был топ-менеджером корпорации, пил кофе с пенкой, носил итальянские дизайнерские костюмы, а его брат был не его брат. Что-то, думал Дин, смещено у меня в мозгу. Я не хочу сказать, что весь механизм неправильный, я хочу сказать, что я — бракованная деталь… Когда по соседству появляется вампир, успевший высосать кровь из мужика, лишившегося годового бонуса, Дин впервые за четыре месяца вздыхает спокойно. Пазл мира снова сложился. Его животное чутье, его искаженное ужасом зрение пригодились. Его колени на жестком полу рядом с трупом, джинсы впитывают темную жижу. В руке все еще слишком крепко зажат мачете. Сердце вибрирует между зубов. Пот скребет его шею. На лице остывает горячее. Он хватает отрубленную голову за волосы и всматривается в оскал. Он еще слышит рычание, застрявшее между клыков. Дин улыбается, впервые после не случившегося апокалипсиса не заставляя себя растягивать рот, а вечером начинает собирать вещи. — Я прошу тебя лишь об одном, — говорит Лиза, когда он стоит на пороге. Гладь ее черных волос ослепительна, взгляд и руки спокойны. Из комнаты Бена доносятся яростные компьютерные звуки. Он не вышел прощаться, это бьет Дина под дых. Каждый, кто обещал себе не превращаться в своего отца, обязательно в него превратится. Давно запекшееся в нем отвращение к себе самому обугливается. — Если мы с Беном были тебе хотя бы немного дороги, — она делает маленький глоток воздуха, и он почти решает остаться. — Никогда нам не звони. Она закрывает дверь тихо, оставляя его в темноте. В стекле окон закольцован фонарный свет, он смутно видит его у себя за спиной. В салоне пусто и тихо, как в нем самом. Но он не может избавиться от ощущения, что груз, который он взвалил на себя, нейтрален. Прирученный бродячий пес на цепи только ждет возможности кого-нибудь разодрать. Он видит сны о погонях и драках и о том, как выплевывает теплую кровь. Он заводит машину и вплавляет их с Деткой в дорогу. Он гонит, и гонит, и гонит, а потом зачем-то сворачивает с шоссе. Лес недвижим, нем и древен. Дин не до конца убежден, что он настоящий. Небо перечеркнуто серпом месяца, вдруг набегают тучи, воцаряется тусклая тьма. Он въезжает, по бокам хрустят струпья опавшей листвы. Колеса шлепают в грязь. На корявом стволе ритуально ухают совы. Проблеск в воздухе мечется; Дин не знает, что видел. Страшный мир страшных сказок. Щурясь, он выдавливает улыбку в косматую ночь. — Ну, — говорит он. — Привет.