Огонь, иди со мной

Спать — не могу, есть — не могу, пить… пить — ммогу…

Сериал «Азазель»

Столько лет прошло, а он по-прежнему читает дневник отца, сверяется с его записями, ищет советы. Иногда он воображает голос, который озвучивает мелкие колкие строчки, отскакивающие от пожелтевших листов. Иногда он проводит по ним подушечками пальцев, будто гладит заросшую щеку. Его утрата — Марианская впадина. Насколько Дину известно, это самая глубокая пропасть в шкуре земли. Она почти бесконечна, ее ничем не заполнить, но она далеко, за океанами, он не всегда вспоминает. Папа мучается в Аду, но безмолвно. А Сэм кричит в его снах. * Дин перебирает газеты, не решаясь распаковать и зарядить ноутбук, который он возит с собой. Без помощи Сэма найти что-нибудь, что он может убить, намного сложнее, чем раньше. Но он находит, едет вперед, сохраняет сознание, мышцы снова болят так, как надо. — Видишь, Детка, — он улыбается в ветровое стекло, — все не так плохо. Раз или два он думал о том, чтобы помолиться. Но по правде, он не знает, что хотел бы сказать Кастиэлю. И хотел бы сказать ему вообще что-нибудь. Они повязаны общим знанием, это точно. Общим приложением сил, даже общим отчаянием. Насчет общего горя Дин не уверен. Кастиэль, как ему кажется, в свои лучшие моменты отражал его чувства, как зеркало. Они не виделись достаточно долго, чтобы ангел заменил отражение чем-то другим. Может, он сидит на Альфе-Центавре, свесив в вакуум ножки, и размышляет над паттернами пчелиных полетов. Может, пытается создать какую-то жизнь в пробирке нового Эдемского сада. А может быть, незримый, стоит у него за спиной и наблюдает. Понятие личного пространства он так и не постиг. У него не было времени сильно в него вникать, но случалось, Дин смотрел на него и вспоминал фильм про пришельца, который они с Сэмми видели в детстве по телеку: «Значит так, он прилетел из космоса и мы везем его к космическому кораблю». В отличие от того инопланетянина, Кас даже умел телепортироваться. Корабль забрал его на родную планету, Кас вряд ли вспоминает его. В его глазах всегда стыло небо. Сэм однажды процитировал стихи: — «Мы красотой восхищаемся, ибо она погнушалась Уничтожить нас. Каждый ангел ужасен». Разговоры про дружбу с высшими существами — это все, конечно, здорово, но Кастиэль всегда был высшим существом, воплощением ужаса и красоты, а у Дина воняют носки, бурчит в желудке от голода, и он каждое утро собирает себя по кускам, чтобы подняться с кровати, пойти в душ и одеться, собрать вещи, позавтракать, переставлять ноги — из сегодня в завтрашний день, из сегодня в завтрашний день. Он хорош на одной охоте и не очень хорош на другой. В общем, рутина. * В черном-черном доме, в черной-черной комнате он находит разъяренного призрака, с которым он расправляется. Тот скрежетал, что никогда не умрет. Дин его упокоил. Все умирают, заявил он почти со злорадством, когда жег его кости. Он выходит в коридор подслеповатого вечера; зимний закат дотлел; небо в тучах, но скорее свинцово-серое, снег осветляет полянку, на которой стоит хибара. Пока он что-то делал, вены варили азарт, но адреналин быстро рассеялся, и Дин чувствует ничего с тупой болью по краям пустоты. Он достает флягу с виски, выпивает до дна. Едет в город, по дороге останавливается в ночном супермаркете, покупает бутылку и проводит время в ее компании до утра. Отупение, оцепенение, анестезия. Дремота смаривает его прямо в кресле, упавшая бутылка стеклянно стучит по линолеуму. Он приходит в себя от звука, выезжает раньше, чем бледные лучи расковыривают сухость в его глазах. Неделю, две, три он шляется по знакомым просторам запоя. Он затевает в баре долбанную пьяную драку. С похмелья, с чугунным звоном в ушах, без единой мысли в башке, он едва не оставляет в мотеле нож Руби, который он ночью рассматривал, а потом уронил и забыл про него. Он отрубается за рулем, приходя в себя от свирепого воя грузовика — еще чуть-чуть, и махина бы смяла его в лепешку. На охоте он неосторожен, его ранит в руку, хорошо, что не до кости. Другая тварь превращает его правый бок в огромный лиловый синяк, расплескавшийся почти до позвоночника. Он морщится, когда сидит, но не ложится, топит ночь в алкоголе. В следующем городе, в следующем городе. В следующем городе Сэм говорит ему самым стервозным голосом: — Дин, надо нормально спать. — Полгода, как тебя нет, — отвечает Дин. Сэм поджимает губы до тоненькой белой линии. — Если ты не будешь высыпаться, станешь ни на что негоден. — Я и раньше не спал и бухал. — Раньше, — едко говорит Сэм, — за тобой было, кому присмотреть. Кто сейчас прикроет твою спину? Дин молчит. Сэм вздыхает: — Я прошу тебя, хотя бы ложись в кровать. Кряхтя, Дин поднимается. — Ладно, — ворчит он. — Не пили меня, сучка. Он слишком хорошо представляет, как ухмылка приподнимает Сэму уголок рта. Дин раздевается, пятна вертятся перед глазами. Сквозняк колышет занавеску в окне. По коже катится липкая рябь озноба, но он не понимает, жарко ему или холодно. Он всегда ложился у двери, чтобы первым принять удар, дать Сэму время, чтобы спастись или напасть. Они так спали во всех мотельных номерах, сколько он себя помнил. Задыхаясь от тишины, разбиваемой гулом крови в ушах, он расшнуровывает ботинки. Низкий протяжный стон срывается с губ раньше, чем он успевает себя остановить. — Ты кричишь, Сэмми. Когда я сплю, ты кричишь… Никто больше не отвечает ему. Он ложится у двери. * Бобби звонит, чтобы спросить, как дела. Дин отвечает: нормально. * Он заправляет бак доверху. Он глядит в полусне и моргает. Он перебирает страницы газеты. Нож в кармане скребет его джинсы, пистолет утяжеляет потертую кожу куртки. Следующий город. Следующий город. Следующий город. Сэм кричит. Дин не спит. Снег хохочет в лицо. Шоссе расширяется черным.