Огонь, иди со мной

— А вы знаете, что такое цирроз печени? — Первый раз слышу. — Так вот, это очень опасная болезнь, и она бывает при злоупотреблении алкоголем. Мне с этого чёрного пива просто душу воротит. — А вы попробуйте перейти на светлое.

Фильм «Мертвый сезон»

Руфус появился в больнице, когда Дин выуживал из себя иголки от капельницы. — Как ты? — спросил Руфус, не настаивая интонацией на ответе. Вопросы, которые охотники задают друг другу, если они не касаются дела, звучат с угасшим жаром. Это хлам, которым они дополняют действия, и Дин это любит. Он любит свою работу, потому что о ней необязательно говорить. Он любит Бобби, потому что с ним можно сидеть и молчать, время от времени соприкасаясь стаканами или бутылками; звон стекла скажет за них то, что нужно. Все его мысли из глубины и не нуждаются в озвучании. Если бы люди заткнулись лет на пять, было бы лучше. Кастиэль тоже был красноречивее всего взглядом, действием. Дин вообще не доверяет тем, кто треплется. Например, Кроули. «Шестнадцатое ноября. Дин по-прежнему почти не разговаривает». Первая запись в дневнике Джона Винчестера. Первая. Если бы в детстве Дин знал, что папа написал это первым после маминой смерти, его «я» было бы совершенно другим. Он знал бы, как сильно отец любил его. Но он не может думать, рисуя развилки в сознании: как могло бы быть. Мысли о папе по-прежнему чрезмерны. Он несет их в себе, и они не легкие, пустопорожние, перетасованные бытовой суетой. Столько времени просквозило, а боль не уменьшилась, хотя стала легче. Но он по-прежнему тянется к тем, кого называют «отцовскими фигурами». Что уж там скрывать, ему всегда будет нужен старший. — На завтрак дали йогурт, — пожаловался он Руфусу. Руфус повел его в китчевый мексиканский ресторан: официанты в сомбреро, пластиковые кактусы, эль мариачи из динамиков. Они взяли блюдо куриных крылышек с острым соусом, а потом по говяжьим ребрышкам с картошкой, беконом и сыром. Дин был чертовски голодный, джинн высосал из него столько сил, что витаминами из-под капельницы не восполнить. Руфус едва тронул порцию ребрышек и с усмешкой придвинул тарелку к нему. Дин вопросительно поднял бровь. — Красное мясо, — сказал Руфус. — Оно же кошерное, — неуверенно проговорил Дин. — Бобби говорил, что ты кашрут не соблюдаешь. Только по субботам пытался отлынивать от рытья могил. По субботам ты иудей. — Я всегда иудей, — отрезал Руфус. — Когда какая-нибудь нечисть меня укокошит, не смейте сжигать мое тело, шлемазлы. А красное мясо мне врач запрещает. — Сколько тебе лет, Денни Гловер? Единственное, что в последние годы Бобби сделал в плане здорового образа жизни: сменил самогонку из табуретки на самогонку из картошки. — Идиотом был и помрет, — фыркнул Руфус в бутылку «Короны». — Ты говорил, что охотники не доживают до возраста памперсов для взрослых. Какой смысл беречь мотор, когда скоро на свалку? Темные глаза остро блеснули поверх стеклянного горлышка. — Это ты себе говорил, когда выслеживал джинна? Дин оторвал кусок бекона, прожевал, вытер жирные пальцы салфеткой. — Ты не случайно там оказался, верно? Руфус двинул плечом. — Я вообще-то живу в Вермонте. Кажись, ты забыл. Иначе бы заехал, раз уж ты в наших краях. Посидели бы, выпили. Но тебе это и в голову не пришло. Ты у нас слишком занят на суицидальных миссиях. Ты когда в последний раз звонил Бобби, а? Маленький неблагодарный засранец! Он с ума сходит от беспокойства! — Он попросил тебя за мной проследить? — догадался Дин. — Спасибо, конечно, только мне няньки не нужны! — Да что ты говоришь, — хмыкнул Руфус. — А когда я тебя увидел, подвешенным к потолку, как свинью в мясной лавке, было другое впечатление. В больнице сказали, тот паренек будет жить. Но подумай, скольких бы ты смог спасти, если бы шел на дело, чтобы спасать. А не себя хоронить. Дин отодвинул тарелку. Доедать не хотелось. Жесткий взгляд Руфуса смягчился. — Я твоего брата почти не знал, — сказал он, уже без нажима. — Но я знаю о том, что он сделал. Знаю, что всех нас спас. Хотя я никогда не верил в этот ваш Апокалипсис. У Дина глаза чуть не полезли на лоб от этого заявления. — Ты же видел, что происходило в том городе, когда появился Война. — Мало ли всякой хрени происходит, — Руфус небрежно повел рукой. — Иудеи верят, что конец света наступит, когда придет Машиах, и тогда все мертвые… Ладно, неважно. — Хорошие дела, — сказал Дин. — Ты тут жопу рвешь, чтобы это остановить. Сэм погиб, чтобы это остановить! А в Апокалипсис, оказывается, даже не верят. Большинство и не заметили, что он чуть не случился. Ради чего мой брат заплатил такую цену? Он сглотнул, тяжело. Замолчал. Сквозь тугой узел в горле пробился бы только вой. Руфус перегнулся через стол и положил на его плечо тяжелую руку; грубые мозоли от ружей проскрипели по ткани рубахи. — Ради того, чтобы люди продолжали ничего не замечать. Чтобы та толстозадая мадам, — он кивнул на соседний столик, где колыхался двойной подбородок, — уплетала бы кесадилью, чего ей не стоит делать. Чтобы пиздюки шли в школу, где они тупят в телефоны. Чтобы прыщавые придурки не уважали родителей. Чтобы ты продолжал разочаровывать Джона, Бобби и меня, азохен вей с вами всеми. Чтобы тебе было плохо, и больно, и ты бы тащил это в себе до конца. Потому что, бойчик, это и есть ебучая жизнь. Твой брат заплатил за это. Не смей спускать в унитаз его жертву. Защипало в уголках глаз. Руфус убрал ладонь с его плеча, коротко сжав его напоследок, и вернулся на стул. Дин втянул слезы носом и стал доедать мясо. Они взяли еще по пиву, посидели, говоря об отвлеченных вещах. На улице Дин достал пачку «Мальборо», он вернулся к старой школьной привычке, как-то незаметно это произошло за последний месяц. Руфус жестом попросил сигарету себе. Они встали под деревом, сбрызнутым первой зеленью. Дым потек по весеннему воздуху. Дина, может быть, слегка отпустило, он пока не понимал. Сэмми все еще кричал по ночам, стоило ему задремать. — Что случилось с Молохом? — спросил Руфус, провожая взглядом пару аппетитно заполненных джинсов; Дин вскользь оценил девчонку, прошедшую мимо по тротуару; с ней была маленькая белая собачка, похожая на плюшевую игрушку. — Слухи были, в этом сарае, или капище, или что там, нашли пару десятков убитых. — Черный взгляд Руфуса остро взрезал лицо. — Ты же не один их уложил, верно? Говорят, у половины трупов были головы оторваны. У других как будто бы взорвались. Дин замедлился, будто рассматривая двух красоток, упруго пружинивших на каблуках. Беззаботно щебечущие подружки, одна достает телефон, чтобы что-то показать второй; у второй пятый размер сисек, не меньше, вот бы помацать… — Ну, я завалил Молоха, — сказал он. — Остальные после этого сами попадали. Я не знаю почему. Дину даже смотреть было не нужно, чтобы понять: Руфус не верит ему. Но он не может рассказывать охотнику про чертового демона Кроули. У братьев Винчестеров без того репутация хуже некуда. Сэм открыл врата Ада. Про его шашни с Руби как-то стало известно. И про то, что он пил кровь демонов. И про то, что он, по сути, Антихрист. Никому нет дела, что его «да» Люциферу уволокло его в глубину преисподней навечно. Для любого охотника Сэм Винчестер — стремный чувак, флиртовавший с темной стороной и дофлиртовавшийся до огненной ямы. Такой же фрик, которых мы с вами мочим, ребята. Никогда такого не было, и вот опять. Винчестер и демон. Лучше об этом помалкивать. — Подбросишь меня? — попросил он. — Надо машину забрать. Руфус кивнул, отшвыривая окурок в щетинки травы, щекотавшие бурое на газоне. Ехали спокойно, под безличное звучание радио. Было хорошо. Руфус сказал на прощание: — Найди напарника. Пусть кто-нибудь прикрывает твою задницу. Я в следующий раз могу не оказаться рядом. Усек? Подул теплый ветерок, погладивший по щекам. Солнце после полудня разогрелось сильнее. Дин выдавил улыбку, но когда она осела на губы, почувствовал, что это не мышечная судорога, а что-то настоящее. Руфус был классный, один из фрагментов зримой реальности, не проглоченный кошмарами, бессонницей и тупой серостью. Или просто весна выметала с души самую тяжелую, самую темную, самую грязную накипь. — Я постараюсь, — сказал он. Они потрясли руки друг другу, и Руфус уехал. По пути в новый город Дин позвонил Бобби. Каждое слово вытягивал из себя с трудом, но он заставил себя это сделать. — Через неделю будет семь месяцев, как Сэм… — Голос Бобби, поначалу бодрившийся, сник. — Может, приедешь? Он не мог сказать Бобби, что слишком сильно любит его, чтобы встречать с ним этот день. — Я постараюсь, — сказал он. Дорога ощущалась как бесконечный шепот. Снова фрагменты Америки. Ромбик света на лобовом стекле, когда он возвращается к Детке, заправив бак. Масляный свет полудня. Шершавость губ, когда он потирает их утром, оставляя на коже похмельный след; влажность губ, когда он выпьет холодной колы. Гамбургер. Тако. Платный эротический телеканал — он пытается подрочить; у него не встает. Хохот апрельской листвы, взбудораженной ветром в парке. Кровь на ноже. Через неделю будет семь месяцев, как. Он не доехал до Бобби. Чтобы ты продолжал разочаровывать Джона, Бобби и меня заодно. Он сидит с бутылкой плохого виски и смотрит в окно. Ночь большая, он — маленький. Он бы хотел изменить это усилием воли, но нет силы, нет воли. Он не молится Касу, он не знает, что хотел бы ему сказать, и хотел бы сказать ему что-то. Ад — это круг. — Я смотрю, ты решил утопиться, — говорит хриплый, низкий, вальяжный голос. Рука выдергивает бутылку из пальцев Дина. Рябь теней раздвигается. Черный цвет и ухмылка. Слепок Ада в дорогой упаковке. Дин убил бы его, но слишком пьян, чтобы встать. Демон пахнет огнем. Как та вечная ночь, с которой все начинается и которой всегда кончается. Потому что, бойчик, это и есть ебучая жизнь. — Прием, — Кроули машет перед его лицом рукой. Дин открывает рот. Между открытием рта и словами — широкий зазор. — Чего тебе надо? Кроули что-то отвечает, Дин не слушает. — Убирайся, — говорит он со злостью. — Какого хуя ты меня преследуешь! Ты ебучий кусок Ада! Блядь, я тебя ненавижу! Кроули склоняет голову набок, и это неуловимо похоже на Кастиэля. Разница в том, что Кастиэль смотрел на него сквозь заслоны небесной синевы, чистоты, и невинности, и его дыхание благоухало. А Кроули елозит по нему жестким и темным взглядом. Этот уебок пришел комедию посмотреть. Его все забавляет. — Уходи, — Дин вырывает бутылку из его пальцев. — Ты мне мешаешь. — Очевидно, — протягивает Кроули. — Одного английского принца утопили в бочке мальвазии. Но это был хороший напиток. Твой напиток… Он замолкает. Выражение на физиономии: жгучий стыд от нахождения с напитком Дина в одном помещении. Дин трясет головой, надеясь, что демон исчезнет. Кроули не исчезает. — Еще немного, и в газете появится заметка: «Найден в дешевом мотеле захлебнувшимся собственной рвотой». Очень несексуальная смерть, дорогуша. — Тебе какое дело. Я по твоей роже вижу, для тебя всё игрушки. — Я не люблю, когда ломают мои игрушки, — звучит голос Кроули. — Только я могу это делать. Он звучит странно. Как будто он на самом деле произнес что-то другое. Дин пытается рассмотреть его, но демон двоится, троится, Дин его плохо видит. — Семь месяцев, как нет моего брата, — говорит он. — Пей, — говорит он, вытягивая руку с бутылкой. Он выталкивает воздух из легких, почти что кашляет. — Это, блядь, несправедливо! Ему хочется орать не на Кроули, он даже сейчас это понимает. — Пей, — рычит Дин. — Он сделал это и ради тебя, сукин сын! За окном — ветер. Теплый, весенний. В номере паршивого мотеля, в одноэтажной Америке пахнет огнем. Не корицей, не жжеными листьями. Только огнем. Запах демона бьет с размаху, под дых, кулаком — Дин от него задыхается. Кроули забирает у него бутылку и пьет.