Огонь, иди со мной

Я живу в кошмаре, от которого время от времени пробуждаюсь во снах.

Урсула Ле Гуин

Сэм достает из рюкзака «КитКат», разворачивает и высовывает язык. Лижет, лижет, шоколад мажет ярко-белые зубы. Три часа будет лизать, прежде чем доберется до вафли. Если дать ему леденец со жвачкой, карамельку с начинкой, что угодно сладко-твердое, оно проживет целый день, прежде чем раскатает сердцевину во рту. Лакричные конфеты он жует целую вечность. Нормальный человек, например, Дин, за это время умнет половину пакета. Но не Сэмми. У него все размеренно, как у пенсионера на лавочке. В детстве Дина так раздражала его манера по-пластунски, саперским способом ползти к самому вкусному, что он отбирал у него лакомства и съедал. Сэмми сносил все стоически, но предался злорадству, когда Дина разнесло к подростковому возрасту, и он получил у пацанов беспощадное прозвище «Пухлый». Отец смерил его строгим взглядом и начал устраивать для него тренировки. Он бегал по стадиону до седьмого пота, подтягивался, учился приемам самообороны. Сбросил жир, набрал первую мальчишескую мускулатуру, стал такой красавчик, что загляденье, ни одна девчонка не пропускала его глазами. Руками под блузку он забрался, когда ему было всего тринадцать, а в четырнадцать — под юбку заезжей студентки. Ему понравилось. Под блузкой, под юбкой было мягко и жарко. Брату он хвастливо сказал, что во влажных складках между женских бедер он готов поселиться. Сэмми, цыплячье-тощий, ссутуленный, обитающий в книжках, ему завидовал. В школе он был тихоней, приятелей не заводил. Взгляд иногда становился угрюмый и обособленный, вызывающий и даже недобрый. Дину казалось, что в один прекрасный день он что-нибудь учудит, например, подожжет дом. Он придумал, как это прекратить. — Давай вместе тренироваться, — предложил он. — Мне спарринг-партнера не хватает. — Очень я тебе нужен, — фыркнул Сэм. Дин подумал. — Нужен, — ответил он так, что слово по-особому звякнуло, закупорив дыхание. — Ты мой брат. Сэмми приоткрыл рот, раскосые глаза расширились. — Ладно, — проговорил он глухо, и Дин почувствовал: пакт. Тренировки были вроде игры, позже стали серьезнее, когда дошли до оружия. Папа повез их на охоту. Мама пыталась этого не допустить, причитала, что они еще юные. Но это женское дело — беспокоиться о завтрашнем дне. Папа сказал самым убедительным голосом: — Мэри, рано или поздно это должно произойти. Мальчики будут заниматься семейным делом, опасности не избегнуть. Она вздохнула и согласилась. Дину не нужно другой жизни. Охотники они первоклассные, отец натаскал их, как гончих псов, они рыщут по Америке в не ослабевающем с годами азарте; кровь кипит, дело спорится, хорошенькие девушки раздвигают стройные ножки. Дин иногда проводит время с парнями, ему, в общем, без разницы, в какую дырку засаживать, ему приятно в любой. А потом они возвращаются в дом, милый дом. Заходят на кухню, видят, как мерцают светлые волосы мамы, с расстояния чувствуют тепло, мягкость рук. Она идет к ним навстречу, а они застыли, любуясь. Она такая красивая! Лучезарное лицо, как у ангела. Она обнимает их, как небо. Дин большой, свирепый и сильный, он человек из пещеры, но между ее руками, грудью и животом он погружается в пространство защиты, ощущая себя, как дитя. Сэм ростом до потолка, его мышечная громада способна напугать слабых духом, но Дин видит на лице брата детский, животный в своей инстинктивности, тихий и глубокий покой, когда мама запечатывает его в миге любви, целуя в макушку. В бледно-голубой комнате, похожей на рай, они садятся за стол. Ужинают, разговаривают. Они с Сэмом встречают людей без семьи. Одинокое счастье кажется ему неполноценным. Люди уговаривают себя, мол, они независимые, и никто им не нужен. Но он старается не судить. Каждому свое, все такое. Если перед смертью будет некому стакан воды поднести… Всегда есть медсестра или соцработники. А бывают циничные персонажи, волки-одиночки по жизни, которые скажут ехидно: — А пить-то совсем не хочется. Хочется или нет, без напарника не обойтись. Дин не представляет, каково бы ему пришлось без Сэма. Кому бы он доверял? Они знают все друг о друге, могут предугадать мысли и действия, дополняют достоинства, нивелируют недостатки. Сэм спокойный и рассудительный, Дин горячей и решительней. Без Сэма он бы знал лишь один способ действовать: ввалиться с палкой наперевес и со всей дури вломить. Если бы не Сэмова осторожность, даже хитрость, его бы уже похоронили. А Сэм без него слишком долго бы думал, слишком многих бы отпускал из-за лишней гуманности. Есть у него странная тяга к монстрам, он однажды пару месяцев гулял с девчонкой, оказавшейся оборотнем. И не замечал ничего, видимо, потому что не хотел замечать. А Дину кое-что показалось подозрительным, он проследил за красоткой и отыскал волосатую шкуру под ее нежной кожей. — Слушай, — сказал он Сэму, — я ничего не скажу папе. Но ты должен о ней позаботиться. После долгого спора Сэм согласился. Понятно, что ему нелегко пришлось убить свою зазнобу, но в этом суть доверия и уважения. Сэм всегда будет смотреть на него снизу вверх. Папа выезжает с ними в сложных случаях, но они ему не напарники и до сих пор не ровня. Они с Сэмом ревнуют к репутации папы и Бобби, о которых каждый американский охотник говорит с придыханием. Но однажды, он уверен, даже Эллен скажет что-то о них, помимо ласково-снисходительного: — А, это мальчики Джона. Сэм жует «КитКат», глядя в карту. Дин достает пачку «Мальборо». Щелкает зажигалкой, курит в небо, солнце под вуалью сигаретного дыма переливается, как жемчужина. Они на холме, внизу опрятный городок. Крест на шпиле церквушки висит серебром над золотой чешуей деревьев. Веет сладким ветерком с далекой вышины или далекой глубины. Ему кажется, что он чует корицу и жженые листья. Вкусный запах, красивая местность. Так бы и прилег и уснул в сыромяти травы. Он не ценитель открыточных видов, но не зря люди хвалят кленовую осень Вермонта. Славно тут. Чувствует затылком укоряющий взгляд. — Ты опять, как в старших классах. Мало тебе от родителей досталось? — Ладно, ладно, — ворчит Дин. — Их тут нет. — Я дышу твоим чертовым куревом. Сэм машет перед своим сморщенным носом огромной ладонью. Дин выталкивает дым брату в лицо. Сэм кашляет и качает головой. — Снова двенадцать, да? — Ты-то что об этом знаешь? Ты родился старым. — А ты умрешь молодым, — Сэм кивает на сигарету. — Не пили меня, сучка. — Придурок. Беззлобно переругиваясь, они поднимаются. Сэм убирает красную обертку батончика в рюкзак, Дин сует окурок в карман Сэмовой куртки. Подростковая шалость наполняет его весельем, он обхватывает брата за плечи и с присвистом, гиканьем и бессловесными кличами скатывает их обоих с холма. Сэм вопит что-то протестующее, а потом отпускает обычную скованность, и округа наполняется ликованием, полнокровные голоса несутся эхом прямо на дым, витающий кругами над городом. Дин не заметил, когда он поднялся. А теперь он видит: пожар. Мощный огонь слизывает дом за домом. Пахло не корицей и жженными листьями — пахло огнем, он подступает ближе… Дин моргает. Ему померещилось что-то жуткое. — Ты в порядке? — Сэм смотрит на него с беспокойством. — Все нормально, — отвечает он озадаченно. — Вдруг показалось… За спиной Сэма плывет дым, начертивший дверной проем для его фигуры. Дин трет глаза кулаками и трясет головой. Серое рванье за плечами Сэма исчезает. Может, какая-то тварь шалит, напуская галлюцинации? — Слушай, — говорит он. — Дай мне по роже. — С удовольствием, — ухмыляется Сэм. — Скажешь, с чего вдруг? — Хочу понять, сплю я или не сплю. — Он чувствует, как рассекает морщиной кожу между бровями. — Тебе ничего не чудилось? — Нет, — Сэм взрезает его внимательным взглядом. — Не буду я тебя бить, есть другие способы проверить. — Этот самый быстрый, давай. Сэм сбрасывает в траву рюкзак, Дин разминает шею. Они высятся друг напротив друга, тени отпечатываются на земле. Сэм сжимает кулак и бьет его в челюсть. — Эй, — Дин от неожиданности хватается за воздух рукой. — Ты мне чуть зуб… Сэм бьет его без предупреждения, чернота под глазами идет трещинами, сквозь зазоры пробивается тусклый свет, смутный голос. — Шкет! Шкет, очнись! Трещины ширятся, разрастается свет. Кто-то хлопает его по щекам. Его руки связаны, но он почти не ощущает ожог от веревки; кровь отлила, значит, он подвешен давно. Он не может раздвинуть веки, крошки серого бликуют на корнях ресниц. До безумия хочется пить. Распухший язык, как тяжелое ватное одеяло, губы растрескавшиеся до крови. В горячке гонки, идя по следу, когда адреналин гудит в венах, легко забыть, что они — только кости, мясо и кожа. Темное перед глазами прошивает белыми вспышками. Зрение возвращается. К губам подносят горлышко пластиковой бутылки, он пьет, захлебываясь от жадности. Как я опять прокололся, мать мою за ногу. Второй раз в гостях у сказки. Снова видел сладкие сны о жизни, которой не было, видел Сэма и маму… — Хватит, — сказали ему. Бутылку отняли. Он узнал голос. Воздух вспорхнул над головой, веревку разрезали, он рухнул с каменной тяжестью на пол. Ему высвободили руки; кисти схвачены тугими перчатками онемения. Ступни одеревенели. Подтянув за джинсы непослушные ноги, он принялся растирать руки, восстанавливая кровообращение. В теле застыла тошнотворная слабость, но он не полностью обессилел. Значит, я провел тут примерно сутки, иначе бы он высосал меня до самого донца… — Идти можешь? — спросил Руфус; его фигура снизу вверх казалась очень высокой. Дин расклеил губы с немалым трудом: — Попробую. Руфус кивнул на силуэт на полу: — Мне пацана придется тащить, он совсем плох. — Один? — Дин говорил через силу. — Остальные покойники. — Джинн? Проблеск белозубой ухмылки на темном лице. — Тоже покойник. Какие-то хорошие новости. Руфус вздернул его на ноги. Дин покачнулся, но устоял. Руфус завалил на плечо выжившего парня и поволок к выходу. Дин подобрал серебряный нож, смоченный в крови ягненка; джинн выбил его из рук. Маленьким шагом потащился следом, оглядев напоследок трупы. Он не смог их спасти. Они устроили парня на заднем сиденье пикапа, тот дышал поверхностно, грудь едва колебалась движением воздуха. Дин взгромоздился на нелюбимое им пассажирское сиденье, и они погнали к ближайшей больнице. Дин сначала думал только о том, чтобы не заблевать обивку, она была из настоящей кожи, хорошенькая выйдет благодарность, если он все перепачкает. Сиденье скрипело, он заметил свою руку, вцепившуюся в дверцу, но не мог вспомнить, как она там очутилась. Он перенес ее на колено. — Не спи, — сказал Руфус и врубил радио на полную громкость. Дин вздрогнул от нахлеста звучания, но инстинктивно; он плохо слышал. Тошнота внутри него ощущала ухабы. В эфемерности ночи за стеклами ему казалось, что будущего не существует. Сквозь тупую кислую серость и трупики неоконченных мыслей все громче выстукивало папиным голосом: ты, бля, подвел людей. Дин, ты подвел меня. Дин, ты не был хорош на этой охоте. Ты безответственный, эгоистичный слабак, которому я не могу доверить Сэмми. Ты слышишь? Так точно, сэр. Дальше — фрагменты больничного коридора, залитого слишком ярким светом. Звуки взрывались в ушах. Лица под масками; проворные, жесткие пальцы, окованные сухим латексом. В него что-то воткнули, ему что-то вкололи, его где-то расположили, под веки пробился туман. Сквозь стерильную вонь химикатов донеслась едкость сгоревшей обивки. Он помнил диван в гостиной, покрытый зеленым ворсом. Диван сгорел вместе с домом. Может, Дин тоже пропал в пожаре, по земле бродит его неприкаянный призрак, бесполезный в одиночном горении. Отсоединенный от тела, он не чувствует, как бьется о сопревшую больничную простыню. В черном-черном доме, в черной комнате кричит его брат, и кричит, и кричит, и кричит, а Дин не может помочь, шею выгибает судорогой кошмара. Хрип забивает глотку; он не знает, слышит ли его кто-нибудь. Красный дым угрем выползает из темноты, ночь ткет из него силуэт. Горячая рука почти касается горла. — Дыши, Дин. И он дышит.