нравится

от новенького вишнёвой жвачкой пахнет, когда подкатывает к парте серёжиной, ладонями упираясь и смотря сверху вниз с улыбкой своей белозубой. новенький вообще ебанутый мальца, по серёжиному скромному мнению. моська вон побитая вся, над бровью пластырь, а ему всё мало. лезет и лезет — мазохист ебаный. одноклассники вот вообще не оценили, что ваня, только в класс их зайдя, к пешкову подсел. а ваня не понимал, почему, если он с серёгой общается, сразу пидор. самого серёгу давно уже не трогают, поняли, что не исправить его, пусть ходит в свитерах своих малиновых, чокеры носит, кудряшки осветляет, розовым концы подкрашивая. пацаны его игнорят просто, но не трогают зато. а ваня человек новый, ему ещё можно мозги вправить — так они думают. но бессмертных, кажется, готов каждый день тумаки принимать, лишь бы потом к серёже бежать и пластыри с хэллоу китти выпрашивать, моську свою смазливую, ссадинами подпорченную, подставляя. а серёге жалко, что ли? нет, конечно, он только рад помочь, хоть и понимает, что из-за него парня пиздят. ваня говорит, рано или поздно отвянут, руку ушибленную потирая. серёжа говорит, что он еблан конченный. впрочем, с этим сложно не согласиться. жаловаться никому не хочет, а пока ты молчишь в тряпочку, всех всё устраивает, учителям лишние проблемы не всрались. на серёжины поучения отмахивается привычным «сам разберусь». и разбирается ведь. у остальных вон рожи ещё больше разбиты, а у вани костяшки саднят. — поцеловать их ещё, может? — усмехается серёга, когда бессмертных показывает. усмехается, но в свои ладони чужие берёт, обрабатывая терпеливо в туалете под бухтение ванино. ваня недовольный вечно, когда о нём заботиться пытаешься, хотя сам при этом подставляется с радостью. был бы псом, даже со злой моськой хвостом вилял, тут без сомнений. но надо же повредничать для проформы. у серёги с собой лекарств, кажется, больше, чем учебников. но знает ведь, что ваня в медпункт не сунется ни за что. принципиальный, чёрт его дери. зато за серёгой, как за аптечкой ходячей, хвостиком бегает. — ванёчек, ты, может, это, втюрился в меня? — когда в очередной раз увязывается за ним в курилку. а ванёчек только башкой своей патлатой из стороны в сторону машет в ответ, плечом своим к чужому прижавшись и отвернувшись чуть, чтоб дым на него не попадал. а серёга затягивается и нарочно в лицо ванино выдыхает, вдруг в сантиметре от моськи чужой оказываясь. ваня щурится, но губы размыкает, дымом яблочным лёгкие наполняя. серёжа видит, как он сглатывает нервно, по кадыку дрогнувшему и сам тушуется вдруг. потому что это всё шутки. потому что ему самому ваня, вроде как, не нравится. но сейчас на губы потрескавшиеся смотрит и почему-то гадает, как на вкус вишнёвая жвачка ощущаться будет. но отстраняется, так и не узнав, пока ваня смеётся неловко, игнорируя щёки свои вспыхнувшие. потому что, может, и втюрился — сам пока не понимает. но серёга же шутит просто. и флиртует он тоже в шутку. и когда потом доктор пеппер из одной банки пьют всё в том же туалете, физику прогуливая, шутит про непрямой поцелуй, подмигивая игриво, чтоб ваня стушевался опять и покраснел весь. забавный он такой, весело его смущать. а вот ване невесело уже, когда на следующий день подножку ему ставят, пока между рядами к парте шурует, и падает неудачно, чуть носом пол не пропахав. невесело, потому что гогочут все, включая серёжу, от телефона отвлёкшегося, и когда взглядами встречаются, смотрит открыто так, улыбку не стирая с лица. все думают, что они с серёгой кенты близкие, хоть и прошло всего две недели, как бессмертных в школу их перевёлся, и ваня тоже так думал. но смех чужой — с издёвкой как будто — из колеи выбивает. и почему-то неприятно так становится сразу. ухмылка чужая перед глазами стоит, тошноту вызывая. и ваня сумку свою забирает, из класса вываливаясь поспешно, чтоб в кабинке запереться и впервые задуматься, а не зря ли он вообще все эти тумаки терпит, чтоб потом смеялись над ним вот так. и забывает как-то о том, что для него целую аптечку в школу таскают, что доктор пеппер его любимый приносят, поучают постоянно, недоумевая, почему вообще ваня дружбу эту странную завязал, жизнь себе только усложняя. всё забывается как-то разом, и бессмертных чувствует, как глаза печёт от обиды. — ванюш? — голос знакомый зовёт опасливо, и ваня всхлип удержать не успевает, чувствуя, как стыд жгучий по нутру расползается. не хочется слабость напоказ выставлять, хотя он своим побегом уже и так всё показал. как маленький, но ничего поделать с собой не может. — ты чего так расстроился? — голос ближе уже и беспокойнее намного, но ваня себя накрутил до такой степени, что даже чужого беспокойства не замечает. — дурак, ты просто выглядел забавно, когда упал, вот я и не удержался. открой, ну. а ваня и правда втюрился, так что открывает, конечно, носом красным шмыгая. не может не открыть, когда это серёжа, успевший за две недели родным таким стать, первым другом настоящим, но в то же время кем-то большим, чем просто другом. потому что ване сразу приглянулись кудряшки его светлые, ошейники дурацкие да взгляд карих глаз уверенный. потому что ваня таких, как серёжа, не встречал ещё. — вань, ты чего? — а серёга впервые, кажется, пугается реакции чужой. потому что это ведь ваня, который улыбается всегда, что бы ни происходило. который подбадривает серёжу постоянно. который смотрит всегда так тепло и нежно, что самому заплакать охота. он словно солнце — такое горячее и яркое, которое только для серёжи почему-то светит. даже побитый улыбается, а тут, кажется, удар прям по сердцу пришёлся. — ванюш… — от чего бессмертных дёргается, как от удара нового. потому что не надо ему этих «ванюш» и «ванечек». потому что от прозвищ этих, которые только серёга и использует, больнее становится. пешков в кабинку шаг делает, сразу к себе ваню прижимая, который всхлипывать только больше начинает. а у серёги в груди так щемит от этого, что сам впервые задумывается вдруг, точно ли ему ваня не нравится в романтическом плане. потому что не знает, что такое чувства испытывать к кому-то. потому что не было у него подобного никогда. потому что пугает его даже мысль одна об отношениях с кем-то. но стоит представить, как он бы за руки держался с бессмертных, как они ходили бы в кино на последний ряд, как целовался бы с ним, к себе прижимая шпалу эту, которая на поверку хрупкой такой оказывается, и всё словно на места встаёт. с ваней почему-то не страшно. об отношениях с ваней думать неожиданно спокойно оказывается, даже приятно. и серёга думает, что готов рискнуть, если это ваня. губы у него солёные от слёз, когда серёга их касается своими. а жвачка вишнёвая и правда вкусная очень, сладким послевкусием на языке остаётся. на ване синяки и ссадины заживают уже, почти исчезая с моськи смазливой. зато шея засосами пестрит постоянно, которые бессмертных даже не пытается скрыть. потому что нечего ему стесняться. а пешков, падла такая, только повод лишний даёт посплетничать, пальцы с чужими переплетая под партой и девчонкам с соседнего ряда, которым вид на всё это дело открывается, подмигивая с ухмылкой. потому что ваня ему и правда нравится.