Let me face hurricanes

Мы все немного странные. И жизнь немного странная. И когда мы находим кого-то, чья странность совместима с нашей, мы объединяемся в совместной странности — и называем это любовью — настоящей любовью. © Роберт Фулгам

Время до поездки тянулось мучительно медленно, но, в итоге, в ворохе необходимых подготовок, оно пролетело удивительно быстро. Группе Энакина выделили нового учителя правописания, Рыцаря из «рода» самого магистра Ню, и ребёнок находился на седьмом небе от восхищения и счастья от того, что в качестве домашнего задания им поручали рисовать короткие смешные комиксы. После нескольких визитов в лазарет, Оби-Ван собрала аптечку для холодного климата. А также сходила в корускантский салон красоты. Она позвонила Шми, чтобы уведомить о предстоящей поездке и поклялась, что снимет реакцию Энакина на первый в его жизни снег, что будут и видео, и фотографии, и что он обязательно оттуда ей позвонит. Шми как-то подозрительно спокойно отнеслась к путешествию сына на планету с неведомым ни ей, ни ему климатом, но Оби-Ван списала это на возможную усталость женщины и не стала расспрашивать. Новым этапам жизни свойственны сумбурность и хаос, когда только и можно желать, что умиротворения и спокойствия, хотя бы ненадолго. Сумбурность и хаос её нового этапа жизни, впрочем, если и сбивали дыхание, то сладко. Если и путались мысли, то они не несли в себе никакой тяжести, их нити из металла стали пряжей, и не ветер катал их в голове, будто перекати-поле, а какое-то мягкое любопытное ласковое существо крохотной лапкой с подстриженными коготками, тихонько и игриво. Оби-Ван волновалась, как поэт ранней весной, и шаг её был особенно лёгок и плавен, в движениях появилась скромная, подсознательная, но нарочитая театральность, и даже собственный голос, ей показалось, приобрёл какую-то загадочную певучесть. Взгляды, от которых она никогда не могла спастись, из настороженных стали любопытными и тянущимися, долгими — молодые, глядя на неё, засматривались, впитывая, в глазах же джедаев постарше мелькали искорками какие-то полузабытые воспоминания или хорошо им знакомая понимающая тихая радость. Оби-Ван не пряталась от их внимания, не застёгивала ментальные щиты на все пуговицы, ей было нечего стыдиться. Она знала, что молода и красива, и что у неё большое сердце, в котором с каждым днём мелела печаль; ну и что, что зима, как будто в крытых садах во время неё не благоухают цветы. И Энакин заражался её радостью, отражал её, как светлая мраморная комната с окнами и зеркалами во всю стену, приумножая нежные блики лучей извне, пуская весёлые солнечные зайчики по полу. И другие дети потянулись к нему ещё больше, как бутоны на рассвете. К старфлайтеру они с Энакином подошли уже одетые под кореллианские метеосводки. На голове мальчика сидела весёлая мягкая вязаная шапочка — быстрый подарок от Квинлана и Эйлы, удачно вернувшихся в Храм накануне. Оби-Ван, из чего-то очевидно выделяющегося от стандартного джедайского стиля одежды, натянула элегантные перчатки из хорошей тонкой кожи. У трапа их уже ждали. — Ничего не забыли? — Нет, Оби всё-всё взяла, магистр Мейс, — очень серьёзно ответил Энакин. — Даже чайник. — Маленький чайник, — оставалось только улыбнуться. — На всякий случай. — Чудесно выглядите оба. Я предлагаю взлетать тогда? — О-о-о, магистр Мейс, магистр Мейс, а можно мне с вами на пилотском кресле посидеть? Очень пожалуйста? — Конечно, если Оби-Ван разрешит, почему бы и нет, — они обернулись к ней. Кивок. — Можно, видишь? Проходи вперёд, не стесняйся. И совсем скоро Корускант остался позади. Энакин весь полёт просидел у Советника на коленках. Весёлая вязаная шапочка болталась где-то под шеей обычно такого строгого с виду магистра. Оби-Ван даже хотела их сфотографировать, но не решилась. Взрослый и ребёнок общались между собой, не уставая друг от друга: Энакин с детским восторгом выпрашивал истории про путешествия и всякие приключения, потом с уважением слушал, не перебивая, несмотря на естественную детскую неусидчивость, а Мейс и был рад поделиться давно пережитыми главами жизни. Её умиляло, с каким уважением Винду общался с Энакином, с каким пониманием. Такой он был человек, не позволял себе забыть, что дети — это маленькие люди. Кореллия встретила их зимней сказкой. Энакин так разволновался от незнакомой ему красоты, почти прилипнув носом к лобовому стеклу, что едва корабль был оставлен в ангаре, пришлось очень быстрым шагом, с вещами наперевес, нестись наружу. — Ура-а-а-а! — радостно завопил Энакин, когда первые снежинки опустились на его шапочку. — Сне-е-е-ег! Настоящий сне-е-ег! — и с разбега плюхнулся в ближайший сугроб. — Он та-акой мягкий! Как песок! Только холодный! — радостно заявил он. — Оби, он такой… он такой краси-и-ив-ы-ы-ый! Оби-Ван, предусмотрительно доставшая камеру ещё в ангаре, тихо рассмеялась, не переставая снимать видео. — А ты посмотри наверх, как он сыпется, — предложила она. — Смотрю!.. А его правда можно есть? Можно же, магистр Мейс? — Конечно, — добродушно ответил тот. — Говорят, если язык высунуть, даже вкуснее будет. Энакин послушно высунул язык. Оби-Ван, уже закончившая видео, его сфотографировала. — Для хороших воспоминаний? — с улыбкой обратился к ней Мейс, надевая на себя капюшон. Энакин начал оставлять на снегу «ангелов»; видимо, юнглинги, которых на Кореллию зимой уже возили, успели немного научить его жизни. — И для Шми, — ответила Оби-Ван, наконец пряча камеру. — Она хотела бы здесь быть. А так… у неё хотя бы получится увидеть. Мейс ничего не ответил. — Пойдёмте заселимся, — предложил он через какое-то время. — Энакину, пожалуй, придётся надеть непромокаемые штаны. — Я тоже об этом подумала. Пойдёмте. Он предложил донести её сумку, значительно куда более большую, чем его. На отказы понимающе бросил взгляд в сторону падавана, которого из сугробов надо было уже вытаскивать, потому что тот обнаружил, что в снегу, оказывается, и траншеи можно рыть, и даже туннели. Оби-Ван со смехом поняла его намёк и не нашла в себе аргументов отказаться. Кореллия была популярным местом для паломничества, да и на всей планете туризм был неплохо развит за счёт не только красивой природы, но и того же алкоголя. Храм местных джедаев располагался далеко от столицы и шума, свойственного центрам межгалактической торговли. Они заселились в корпус паломников, находящийся на некотором отдалении от главного Храма. Оби-Ван вспомнила, как и её клан юнглингов в далёком детстве расположился чуть ли не на том же самом этаже. Видимо, его специально выделяли корускантским джедаям, потому что помимо них троих в кельях больше никого не было. Когда Энакин послушно переоделся, чтобы быть готовым к снежным развлечениям, они решили продолжить так толком и не начавшуюся прогулку по территориям Храма. Мейс подозрительно молчал, пока они спускались. В Силе от него отдавало каким-то радостным предвкушением, которое не прятали даже наглухо закрытые ментальные щиты. И Оби-Ван поняла почему, только когда все вместе спустились в фойе. Она не сразу узнала и не сразу поняла. Долгий миг протянулся молчанием в помещении снежной тишиной за окном и треском поленьев в камине у стойки регистрации. Золото личных качеств, маленький шрифт, и стиль повествования часто переходящий из прямолинейного в «смысл между строк», не теряя простоту и аскезу метафор. Немногословность, язык действий. Рыцарственная щедрость искренней доброты, когда есть что разделить на всех и поровну. В фойе стояла Шми Скайуокер, в подержанной зимней одежде, улыбаясь во все щёки, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто не зная, как носить на себе счастье. Несмотря на морщины, оставленные клеймом тяжёлой жизни, она выглядела моложе своих лет. Её глаза светились радостью. На волосах, которые раньше знали только песок и жестокий ветер, таяли снежинки. — Ма… мама? — выдохнул Энакин. Судорожно протёр глаза варежками. — Мама?! Ма-а-а-ам-а-а-а! И бросился в родные руки с той же любовью, с которой какие-то полчаса назад нырял в сугробы. — Мейс, — Оби-Ван не сразу нашла свой голос. Обернулась к нему, такая же ошарашенная и с влажными глазами, — вы… И растеряла все слова, которые хотела ему сказать. Они оба невольно отвернулись от матери и сына, от их разговоров, от их радости, от их слёз, от их любви, давая им пространство. И оказались в своём собственном замкнутом кругу. — Я подумал, что могу сделать большее для вас, — объяснился Мейс, спрятав руки в карманах, с непроницаемой маской на лице, не встречая пронзительного взгляда Оби-Ван. — Связался с миграционной службой Набу, посмотрел документы. И мне на глаза попался тот факт, что Шми Скайуокер тоже чувствительна к Силе, у неё достаточное количество мидихлорианов. В нашем Храме взрослых не тренируют. Я проконсультировался с местным Советом, заполнил все нужные формы, спросил саму мадам Скайуокер… Она теперь будет жить здесь, учиться и работать. Он взглянул на Оби-Ван и улыбнулся, почти робко, но очень искренне. — Я подумал, что так они смогут чаще видеться. Наш Совет, может, ворча, и назовёт меня еретиком за такие мысли, но я не вижу никакой опасности в искренней чистой любви между родителями и детьми. Не надо рубить с плеча то, что цветёт. — Вы, — Оби-Ван усердно вытирала глаза. — Вы… — Всего лишь отразил ваш свет, — он приподнял бровь. — Это ведь вы мне сказали, что пустота ложна, мы просто иногда не знаем, для кого светим. Так что и благодарности не нужны. Я был рад поделиться моим светом. И рад вдвойне, что хоть кому-то по-настоящему помог. Оби-Ван нетерпеливо стянула перчатку с руки, чтобы смахнуть из глаза ресничку. — Если вам не нужны благодарности, — она наконец подобрала хоть какие-то слова, — то… то просто знайте, что вы подарили и Шми, и Энакину, и мне чудо. — Я знаю, — он подобрал с пола её упавшую перчатку. — Преумножил ваш подарок и поделился. — Ох, да перестаньте, я же покраснею! Мне это не к лицу! — где-то в её груди застряла радость. Оби-Ван знала многое о невыплаканных слезах, и только в тот миг познакомилась со смехом, зацепившимся за сердце и вырывающимся наружу не звуком, а ... всем остальным, как-то иначе. — И не говорите, что не проделали большой труд, бюрократия — она везде и у всех бюрократия. Мейс, довольный и удовлетворённый своим сюрпризом, протянул ей перчатку и вдруг замер. На этот раз Оби-Ван сразу поняла почему. Его настроение сменилось. Если Мейс выбил Оби-Ван из колеи присутствием Шми, невероятным и волшебным, то теперь пришёл и её черёд. На фоне чужой доброты Оби-Ван собственный жест казался почти мелочным. Но она почему-то знала, что Мейс обязательно обратит внимание, почему-то знала, как это его тронет, почему-то знала, что для него это не окажется пустяком. Он тоже любил читать между строк. С осторожностью ювелира, нежностью пианиста, он медленно коснулся её пальцев, аккуратно и робко обхватил ладонь. Преподнёс к глазам. Оби-Ван специально покрасила ногти в цвет, максимально близкий к оттенку его кайбер-кристалла. Специально спряталась в перчатки перед отлётом. Она тоже хотела что-то сказать без слов, что-то показать, объяснить лаконичным способом необъёмное. Мейс склонился и медленно опустил кроткий и невесомый поцелуй на тыльную сторону её ладони. — Вы сами не замёрзнете без перчаток? — тихо-тихо спросила Оби-Ван, глядя на него из-под ресниц. Он нежно сжал её пальцы. — Не думаю, — тихо-тихо ответил. — Оби, магистр Мейс! — голос Энакина разомкнул их пространство, сжавшееся в кольцо. — Пойдёмте гулять со мной и с мамой! Этих снежных человеков строить! Мейс медленно опустил её руку и молча протянул перчатку. Глаза у него светились не хуже всех остальных членов их маленькой компании. — Пойдёмте, — тепло согласилась Оби-Ван, насилу отворачиваясь от него. Пока они гуляли, пока Шми и Энакин строили вместе снеговиков, ловили снежинки, оставляли «ангелов» между пышными соснами, Мейс не держал её за руку, но Оби-Ван даже сквозь перчатку чувствовала тепло его кожи. Особенно, когда он ненароком, почти незаметно, с грацией ласкового бриза, её касался. Их обволакивало многозначительное и уютное молчание, в котором смыслы на двоих были одни и те же. Поужинали вчетвером в кореллианском общепите, где щедро наливали тот самый волшебный какао с пряностями и тающим зефиром. Энакин за день устал от такого большого количества радостных впечатлений. Удивительно, как вокруг Храма не кончился нетронутый снег. На термальные воды решили сходить завтра, а на ночь Оби-Ван предложила своему падавану переночевать с мамой. И Шми, и Энакин с радостью согласились. — Вы удивительно легко ладите с ним, — заметила Оби-Ван. Они возвращались от кельи на другом этаже, передав Шми средства гигиены, плюшевую игрушку и тёплую пижаму мальчика. — Я расцениваю общение как метафизический опыт, который требует сугубо индивидуального подхода, — пожал плечами Мейс. — Личное общение, по крайней мере. — Вот как? Почему? — Если бы теория космополитизма действительно работала, в галактике было бы намного меньше одиноких людей, — ответил он. — Все мы с разных планет, из разных миров. В нас течёт разная кровь, в наших телах разная звёздная пыль за счёт того, что все мы бываем порознь. У нас разные шрамы, разные кошмары. Было время, когда я считал эту данность строгим приговором. До вас, Оби-Ван. А потом пришёл к осознанию… что мечты у нас у всех более-менее одинаковые. Амбиции разные, да. Но самое сокровенное — одно на всех. И общение, которое раньше мне представлялось обязательными упражнениями в метафизической лингвистике, оказалось вдруг… лёгким. Знаете, почему? — Почему? Он вдруг улыбнулся. Пожал плечами. — А я сам не знаю почему. — А я знаю. — Ну-ка? На этот раз уже Оби-Ван с мягкой улыбкой пожала плечами. Глаза у неё весело блестели. — Магистр Винду, — её серьёзный тон нарочно противоречил открытости лица, — я же не огрела ваше благородие кочергой. — Ещё не огрела. — Уже не огрела. — Почему «уже»? — Полагаю, потому что момент упущен. — Не может быть. Я бы заметил. — Да, это мне на наш первый спарринг надо было бы тогда приходить с кочергой. Мейс вдруг звонко и совсем по-мальчишески расхохотался, запрокинув голову. — Доброй ночи, Оби-Ван, — сказал ей, остановившись у дверей своей кельи. — Доброй ночи, Мейс, — ответила она, открывая дверь в свою. — И кстати, — заметила с игривой улыбкой, — у меня ещё и педикюр фиолетовый. И не дожидаясь реакции на свои слова, потому что и так прекрасно знала, какая она будет, скрылась в келье, чувствуя себя самой рискованной шкодницей на всей Кореллии. Облокотилась спиной на дверь, чувствуя на своём лице широкую и довольную улыбку. — Оби-Ван! — донеслось до неё из коридора. Мейс, видимо, наконец опомнился. — Это нечестно! — Может, тогда хоть на чай зайдёте? — крикнула она в ответ. Сладостно взбудораженные нервы искрились в ней, как свежее шампанское в бокалах. Последовала пауза. — А если зайду? — И уже громче добавил, — выхода уже не будет! — Если что, можете галантно выпрыгнуть в окно! — Холодно же! — Тогда не прыгайте! — Вы уверены?! — Мейс, вам не рассказывала Депа, как долго делать хороший маникюр и педикюр?! Уверена! И, развернувшись, резко распахнула дверь. Мейс Винду стоял в шаге от порога, очевидно обуреваемый эмоциями. — Заходите, — мягко пригласила его Оби-Ван. — Если вам не страшно. — И поманила в свою сторону изящным фиолетовым ногтем. Ей доставило невероятное удовольствие, как он нервно, собираясь с духом, сглотнул. Мейс был действительно очень галантным мужчиной. И за женщиной он ухаживал так, чтобы она чувствовала себя благородной леди, чтобы ни в коем случае её не притеснить, не унизить, не испугать, не дать никакого повода сомнениям. Благородные же леди сами решали когда, и что, и почему. Оби-Ван подарили возможность — и она решила. — Только если вы абсолютно уверены, — упрямо повторил Мейс. Кулаки у него были сжаты. Он снова держал себя в узде, на поводке, будто стоя перед партнёром по спаррингу и терпеливо дожидаясь согласия или отказа полностью предаться равному бою. — Можем начать с перехода на «ты», — мягко ответила Оби-Ван. — Спешить нам некуда. Ни здесь, ни там. Я уверена, Мейс. Правда. Вы меня выбрали, и показали это, и показываете. Позвольте и мне… если хотите. «Как ему страшно быть любимым. Как ему страшно сознательно отказаться от одиночества» — вдруг подумала она. — «Если он сейчас зайдёт, я, наверное, никогда его не отпущу». Оби-Ван, повинуясь женской интуиции, протянула ему руку. С нежностью садовника, ухаживающего за прекрасными, опасными, хрупкими розами, он осторожно взял её пальцы и медленно склонился над ними, почти как в молитве, опуская кроткий, почти невесомый, поцелуй на тыльную сторону ладони. И дверь за ними закрылась.