Я разлюблю тебя за тридцать дней

      Юджи сожалеть пока не успевает — Сукуна перетягивает на себя все внимание и умело компенсирует неловкость от первой встречи, ведет себя так, словно не происходит ничего странного. С Рёменом легче преподносить себя в том свете, в котором он желает, потому как не нужно думать над словами и нравом, дабы не показаться глупым. Сукуна — глоток чистого воздуха, противоядие от зависимости. Сможет ли он спасти его, вытащив из беспробудного сна, ему еще предстоит узнать, а пока просто плывёт по течению, как это делал раньше, но давно отвык.       Итадори все чаще сравнивает его с Годжо, находит тонкие грани между двумя совершенно разными мирами, а потом примеряет на себя, как если бы был одним из них, ведь так легче понимать и принимать личности. Сатору подобен фейерверку — шумный и яркий, но слишком скоротечный. Сукуна же похож на спокойное море, в грозу бушующее столь сильно, что можно утонуть. Они друг на друга не похожи, две стороны одной монеты, ему нужно лишь ее подкинуть, доверяя воле случая. Орёл или решка?       — А твой дружочек в курсе, что ты со взрослыми мужиками шашни крутишь? — на чужом диване, где сидят они вдвоем, слишком комфортно, Юджи закидывает лодыжки на крепкие бедра и отвлекается от созерцания фильма. Сукуна даже не возмутился, только игриво провёл ладонью по голой ступне, не намекая, а проверяя рамки собственных возможностей.       — Нет, — ему стоило бы прямо сейчас хорошенько ударить по татуированному запястью, но двигаться лениво, потому он просто игнорирует поползновения на свою зону комфорта. — Тебя это беспокоит?       — Мне-то плевать, а что насчет тебя? — скидывает бесцеремонно его ноги и встаёт. Ему нравится то, что Рёмен не наседает, а иногда даже приструняет, давая понять — сейчас неуместен близкий контакт. Идеальный контроль во всем. — Тебе в моей компании удобно? Или, быть может, ты хочешь чего-то конкретного от меня? Я мог бы пообещать тебе, что со мной ты забудешь обо всем, но такой ерундой, к счастью, не страдаю.       У Итадори что-то шатко в груди ворочается, не дает улыбаться привычно, он не сожалеет, но есть что-то определенно близкое к этому. Предал ли он Сатору таким образом? Стоит ли рассказывать или снова утаить очередной секрет в закромах своего сердца — вопрос сложный, и он бы не стал зацикливаться, если бы не то, что Годжо этого не заслужил. Глупо думать, что проблема сама себя решит, но надеяться почему-то не перестаёт.       — С тобой, несомненно, удобно, — улыбается льстиво. — Но, пока моя голова занята другим человеком, я не могу думать о чем-то кроме него, — забыться на короткий миг возможно, если приложить усилия, правда лишь в том, что этого недостаточно. Нужно откинуть влюблённость полностью, дабы больше не болело сердце.       — Я могу стать твоим другом, но ты нуждаешься не в этом, — Сукуна гладит его скулы пальцами столь аккуратно, что дыхание замирает. — Мы можем стать друзьями с некоторыми привилегиями, — шепчет, вплотную подходит, но все равно пока держит на расстоянии, готовый вовремя отступить. — Не торопись, подумай, чего хочешь добиться, — и отстраняется стремительно, усмешкой полоснув по коже. Мягкое касание обрывается, и он следом тянется за трепетным теплом, что подарили украдкой.       — Позволь мне сделать что-нибудь, что сможет натолкнуть на мысли, — Юджи хватает за плечо, полностью убежденный в своей безнаказанности. Сукуна разрешения не давал, но если все делать с осторожностью, то плохо от этого точно не будет.       — Сразу в омут с головой? С чего желаешь начать? — спокойствие и интерес в чёрных зрачках успокаивают, Рёмен удовлетворенно кивает и ожидает дальнейших слов.       — Поцелуй меня. Без особой разницы как именно ты это сделаешь, — ловит его довольный и сытый взгляд, едва заметную улыбку, а после чувствует ладонь на пояснице. Она не давит, завлекает в расставленные сети своей обманчивой нежностью. Юджи не может воспротивиться гипнотической харизме, потому сам идет в ловушку и прилипает к тонкой, искусно сотканной паутине. Сукуна пауком над ним нависает, лапами осторожно сгребает жертву в свои смертельные объятия.       Губы мажут по скуле ненавязчивым касанием, лёгким и осторожным, будто проводит пером. Ему становится мало простого целомудрия, тянется сам, но балом правит сейчас не он — его осаждают еще вначале.       — Не торопись, я никуда не денусь, — ухмыляется и оставляет поцелуй на щеке, ладонями аккуратно спину гладит, пальцами очерчивает каждый позвонок. Такая ласка сбивает с толку, заставляет желать большего, Итадори в его руках выгибается, молит о продолжении, в спешке забывший про все на свете. — Постарайся повторять за мной, — Юджи смотрит внимательно в алые глаза, чувствуя чужой язык, рот открывает, впуская, а потом плавится. Пальцами за плечи хватается, сминает ткань футболки и отвечает через раз, втянутый в сильнейший водоворот.       Сейчас он мыслями с другим, на той самой крыше, которую ему показал Сатору, целует трепетно мягкие губы и удары собственного сердца считает. Итадори растворяется в голубых глазах и нежной улыбке, пьянящей хрупкостью оседающей на коже. Тепло от чужого тела в себя впитывает, почти рыдает от счастья, задыхается, сбиваясь с ритма — попытка подстроиться провальна, но он смеётся и ловит ответные смешки ртом, полностью утопая в собственном заблуждении. Ветер ласкает его волосы, вплетается и исчезает, как и сама иллюзия Годжо. Он возвращается в реальность, где вместо Сатору стоит Сукуна, вместо крыши — квартира.       — Какой же я ужасный — украл твой первый поцелуй, который ты хотел подарить другому, — лукавит, осклабившись, и отпускает. — Твое любопытство удовлетворено или хочешь повторить? — Юджи растерянно смотрит на него и горько усмехается. Это был импульсивный поступок, не давший того, о чем мечтал — покоя.       — Да, спасибо, что утолил мой интерес, — глупое сердце бьётся торопливо, он отводит взгляд и все-таки жалеет. Поцелуй не с тем человеком — всего лишь отсрочка.       — Иди домой, Юджи, — Рёмен его не трогает, только провожает до двери и напоследок дает совет: — Не морочь ему голову, если не хочешь потерять, расскажи о чувствах. Если что-то случится — звони или, на крайняк, приходи, — Итадори от самого себя омерзительно, словно совершил непоправимое, ту самую ошибку, которая будет следовать по пятам до самого конца.       Сукуна слишком терпелив и обходителен с ним, конечно, очевидно, что он выжидает, но долго ли это продлится? Тихое море поистине страшно в грозу, утянет его на дно, пожирая толщей воды, потому стоит быть внимательнее. Юджи лишь на мгновение позволил себе расслабиться, но этого хватило, чтобы полностью погрязнуть в потоке собственной ненависти.       Он Сатору все еще любит трепетно и нежно, только вот не справляется с ожиданиями и сам себя загоняет в тупик, что не вяжется с прежней идеологией. Картина мира потеряла очертания, он слепо ищет выход в буйстве красок, а под рукой нет ничего, способного вытащить из пестрой трясины. Юджи облепило с ног до головы вязкой патокой из эмоций, мимолетных образов и ощущений — сенсорная стимуляция. Тело не выносит перегрузки, сбоит от количества чувств, не имеющих выхода. Катастрофа.       Сатору заявляется на пороге его квартиры тем же вечером, как всегда, красивый и абсолютно довольный жизнью, Итадори завидно. Он торопливо приветствует и набрасывается с расспросами, привычно хватая за запястье. Не осознает, какую боль и эйфорию приносят эти прикосновения; не замечает взглядов в его сторону; не понимает намёков.       — Йо, ты все выходные на связь не выходил, что-то случилось? — не отпускает даже тогда, когда они садятся на диван, перебирает своими длинными пальцами его браслет, отвлекается почему-то.       — Да, случилось, — он прячет взгляд и осторожно вытаскивает руку из хватки. — Я нашел себе пару в том клубе, поэтому не мог набрать.       — Ого, и кто она? — глазами любопытно сверкает, глядит из-под невозможно-длинных белых ресниц и хлопает. Всего лишь неприкосновенная реликвия, на которой тонкими начертаниями выцарапаны старые записи, здесь видна рука мастера — такое сотворить мог только Бог. Перед ним произведение искусства во всей своей красе, только оно не принадлежит никому, потому что каждый его владелец сходил с ума из-за любви. Сейчас его черед.       — Это он, и его зовут Сукуна, — откровенничает осторожно, боясь ответной реакции.       С Годжо сложно делиться секретами, его каждый раз сковывает страх с непривычки, потому что стабильность рушится карточным домиком. Такое дается с трудом даже перед самим собой, не говоря уже о ком-то другом. Юджи нужна опора, дабы не упасть, но под ногами только пропасть, в которую придется провалиться.       — Постой, а как же та девушка, которая тебе нравится? Ты должен признаться ей и жить счастливо, я уверен, что у вас все будет хорошо, — улыбается одобрительно уголками губ, пока не знает, что последует дальше, смотрит проникновенно, гипнотизируя взглядом.       У него в глазах плавится Антарктида, кусками льда утопая в глубокой водной глади; там зарождается новая вселенная; проходят сквозь бесконечность время и жизнь. Глаза Сатору — необъятная бездна новой информации, в них таится неизведанное и далёкое для человеческого понимания. Юджи умирает каждый раз, когда заглядывает в эти смертоносные омуты.       — Послушай, нет никакой девушки, я соврал тебе, прости, — он выпаливает это быстро, не дает времени на обдумывание, ведь знает, что может спасовать от страха.       — Что?       — Тот человек, который мне нравится — ты, Сатору, — его голос срывается на шёпот, Юджи перебарывает желание спрятаться, сидит, прибитый к дивану огромной лавиной собственных чувств, помноженных на миллион. Сейчас он открыт и уязвлен, скорбит по своему эго, куда-то сбежавшему в приступе паники. — Я тебя люблю, и я хранил эту тайну, потому что боялся отпугнуть.       — Ты же шутишь? — а Сатору все кажется шуткой, почему-то вовсе не смешной, горькой и до отвращения глупой.       Сатору смеяться не хочет ни в коем случае, ему невдомёк то, что сейчас говорят, он пока не понимает смысла, того искреннего посыла, что пытаются донести. У него в голове хаос превращается в штиль; целая система его огромного мироздания замирает; винтики и шестерёнки прекращают свой мерный ход. Годжо прислушивается, зависнув, не отдает ли где-нибудь внутри звоном одна отпавшая деталь, есть ли что-то, способное откликнуться на чужие слова? Он действительно озадачен.       — Нет. Если ты захочешь прямо сейчас ударить или просто уйти, то вперед — не мучай ни себя, ни, тем более, меня, — Итадори почти видит, как белоснежные крылья за его спиной постепенно очерняются и виснут бесполезным грузом.       — Почему я? — спрашивает осторожно, ему любопытны мотивы. Что же зацепило в нем, Сатору, вечно отстраненного парня по имени Юджи? Возможно, если найдётся ответ, то он сможет что-то сказать, а пока просто ждет.       — Ты просто особенный, а я повёлся на тебя, потому что ты был первым, кто со мной подружился, и я не смог оставаться в стороне, зная твою любовь к приключениям. Меня влекло, это невозможно было остановить, мне все казалось, что я разлюблю тебя, наивно надеясь на время и обстоятельства, — слова потоком льются из недра души, Юджи не может остановить себя — наконец его слушают. Он выдавливает все то, что копилось за те месяцы томительной надежды, говорит до тех пор, пока не замолкает, уставший от переживаний. — Не получилось, — и не получится, ведь уже привязался всеми нервными окончаниями.       Сатору свободный и открытый, он просто идет навстречу жизни, распахивает ей свои радушные объятия. Годжо оставляет яркий след везде, где бывает, словно расписывается, чтобы все видели. А Юджи следует за ним его личной тенью, старается не обременять присутствием и просто не отсвечивать, покорно отгоняя настоящий мрак от светлого создания. Он не может отставить его, теперь уже никогда.       — Я не знаю, что сказать, — слов так и не находит, поражённый удивительной точкой зрения своего друга.       — А разве это нужно? Ударишь или уйдёшь?       — Ты мой друг, Юджи, я не могу так, — уголки его губ приподнимаются в грустной улыбке, Сатору машет своей головой, разбрасывает волосы в хаотичном порядке, а Итадори обмирает, до сих пор не верит, что подобное возможно. — Ты дорог мне.       После такого друзьями не остаются, их должно откинуть по разные стороны баррикад, но Годжо так просто не сдается, лишь укрепляя их связь. Он встаёт рядом, шагает в ногу вместе с ним, уверенный в собственных намерениях, глубже проникает в его сердце и поселяется там, прочно обосновавшись. Так не должно быть, это противоречит всем законам логики, но, похоже, логика для Сатору ничего не значит, ведь он живет в постоянном беспорядке.       — Мне тяжело понять ход твоих мыслей, это просто невозможно. Уверен?       — Полностью, — знакомая ухмылка ложится на его лицо, мягкая и нежная, и он верит в ее искренность.       У Итадори облегчение пополам с сожалением, ему неясно, какая кутерьма творится в белокурой голове своего лучшего друга, но он устал искать ответ, ведь знает, что не найдет. Месяц еще не прошел, но смысла что-то менять теперь нет, потому принимает решение снова подчиняться воле жизни, смиренно ожидая нового поворота.       — Тогда должен тебе сказать о том, что меня не устроит смена твоего привычного поведения на лояльное, мне жалость и особое отношение не нужны, лишь потому что я влюблен, — тёплая ладонь ложится на его руку, Сатору понятливо склоняет голову, доверительно заглядывая в глаза, а потом встаёт и сам ведет его до кухни. Долго роется в ящиках, вытаскивает из заначки свое любимое печенье, прибереженное Юджи специально для него, и включает чайник.       Годжо на его кухне выглядит слишком уютно, почти по-домашнему, и он видит в простых и знакомых действиях что-то новое, словно они давно живут вместе. Такие мысли наводят на грусть — это лишь его иллюзии, ведь все обстоит иначе. Сатору почему-то абсолютно не беспокоится о чужой влюблённости, погруженный в свои раздумья, делает чай на двоих, аккуратно раскладывает печенье в тарелку и слишком уж ласково задаёт вопрос:       — А могу я уточнить?       — Валяй.       — Что ты планируешь делать дальше? Прости, я еще не до конца отошел от шока, — на идеальном лице появляется румянец, который вводит в долгий ступор их обоих. Итадори не готов видеть такую реакцию, ему тяжело воспринимать что-то, помимо обычной улыбки или смеха. — Можешь не отвечать, меня почему-то это смущает, — смущенный лучший друг — нонсенс. Сердце в груди вторит резонансы и неспокойно стрекочет на языке влюбленности.       Итадори понимает — он любит каждый раз по-новому, все больше и больше, до тех пор, пока не переполнится до треска грудной клетки, за рёбрами не останется свободного места, куда можно положить еще хоть немного нежности. Он точно умрет, если что-нибудь не сделает с этими чувствами.       — Буду жить дальше. У меня есть Сукуна, постараюсь отвлечься на него, — такая явная ложь, но никто из них не хочет ее затрагивать, хотя оба все понимают. Рёмен не даст ему упасть в пучину привязанности, если будет заинтересован в нем достаточно. Суть в том, что ему трудно отвлекаться, когда перед глазами только Сатору.       — Вы уже спали? — Юджи давится чаем, прокашливается и нервно дергает головой, чувствуя на своей спине руку. — Я надеюсь, ты выбрал хорошего человека для такого.       — С чего вдруг тебя такое интересует?       — Меня интересует данный вопрос, потому что ты мой друг, мне свойственно волноваться за тебя, — и никакой насмешки на лице, только искреннее беспокойство. — Извини за назойливость, мне не стоило это спрашивать.       — Проехали. Сам-то как вечер провёл в компании той девушки? — Итадори задаёт вопрос из вежливости, а не из любопытства, на самом деле, знать подробности он совершенно не желает. Берет в подрагивающие пальцы кружку, дабы занять себя чем-то, мерно считает цифры в голове, пытаясь угомонить настойчиво стучащее сердце.       — Мы не переспали, — сердце останавливается.       — Почему?       — Потому что не захотел ее, — Годжо вертит в руке тарелку, отчаянно хмурит тонкие брови и совсем на него не смотрит. — Я так сильно извелся из-за нашего разговора, что не смог думать ни о чем другом, — печенье под пальцами изламывается в крошку, как и хрупкий самоконтроль Итадори. Ему отвратительно от облегчения, от самого себя и от ситуации. Возвышенный образ Сатору в его глазах тает, уступает место более приземленному. — Прости, наверное, тебе совсем неинтересно.       Сейчас перед ним сидит самый обыкновенный парень, студент Токийского колледжа и, по совместительству, лучший друг. Когда-то шумный и весёлый, сейчас ведет себя слишком тихо и почти не дышит. У Юджи сворачивается в животе тугой клубок из самых разных эмоций, он наконец переполнен до краёв неземной и бесконечной любовью к такому Годжо.       — Все нормально, не извиняйся.       — Может, в кино сходим? Как друзья, разумеется. Я нам уже билеты купил, — голубые глаза сияют от предвкушения — все встаёт на свои места, привычный Годжо возвращается в реальность. — Только мы, попкорн и фильм, никаких девушек, обещаю.       — Ты вообще в курсе, что ситуация несколько двусмысленна в свете последних событий? — Мое отношение к тебе не поменялось, Юджи, так что все хорошо, — смеётся обезоруживающе, уже ни капли не смущенный.       Итадори наконец подбрасывает в воздух монету с одинаковым сторонами.