Слон в комнате

Тима выдернули из тяжёлого сна звуки, похожие на чечётку, которую отбивает труппа божьих коровок. Когда мозг наконец стряхнул с себя ватную пелену от ударной дозы обезболивающего, он понял, что это были камни, которые стукались об окно. Во время драки Тим неудачно приземлился на лодыжку. Он ничего не помнил после первой вспышки ярко-красной агонии, но когда он очнулся, его лицо представляло собой лоскутное одеяло из синяков всех оттенков радуги, левая рука была в повязке, а на лодыжку и вовсе ступить было невозможно. Нескончаемый град из камешков продолжался, фактически сводя на нет все шансы Тима снова заснуть. Он ухватился за костыль, который несколько часов назад помог ему совершить эпическое восхождение по лестнице, и кое-как выкарабкался из постели. Потребовалось добрых пять минут, чтобы пройти два метра до окна. Он приподнял раму, и нерастянутые связки на правой руке взвыли от протеста. Тим не был уверен, кого он ожидал увидеть за окном, но Ноэль определённо был куда более вероятным кандидатом, чем Санта-Клаус или Иисус. Едва заметив Тима, высунувшегося из окна, его лицо расплылось в ухмылке. — Стой там! — просипел он хриплым шёпотом. — Оставь окно открытым. — Ты что, будешь карабкаться по водосточной трубе? Тим прислонился к стене, покалывание в лодыжке грозило перерасти в полноценную пульсацию. — Почти, — донёсся снизу голос Ноэля. Тиму, который всё ещё был заторможен от накаченных в организм лекарств, почудилось, будто он видит цвет слов Ноэля, застывших в ночном воздухе. Должно быть, он заснул стоя, потому что в следующее мгновение Ноэль стал трясти его, пытаясь разбудить. — Я хочу спать, — пробормотал Тим. Он почувствовал, как рука Ноэля обвила его талию, и задохнулся от боли, потому что тот нечаянно надавил на самый большой кровоподтёк. — Прости, прости, — извинился Ноэль. — Ещё несколько шагов. — Кровать, — выдохнул Тим и плюхнулся лицом на ещё тёплую подушку. Он то приходил в себя, то терял сознание на минуты или даже часы. Всё это время Ноэль лежал, прижавшись к его спине и одной рукой обнимая Тима за талию, как пушинка одуванчика. В конце концов, ровное дыхание, щекочущее шею Тима, окончательно его разбудило. — Привет, — сказал Ноэль, когда Тим осторожно перевернулся на спину. Он увидел, что один глаз Ноэля был окрашен в иссиня-чёрный, а белок покрыла паутинка розовых прожилок. — Что с тобой случилось? — прошептал он. — Ты помнишь что-нибудь? — спросил Ноэль. Тим покачал головой. — Ну, Шейн набросился на тебя, как чёртов тигр, царапая и пиная. Все были в шоке — обычно он не доходит до таких крайностей, понимаешь? К тому же мы были прямо в школе. Все знают, что это глупо — лупить кого-то в школе. — Да, я в курсе, — с горечью сказал Тим. Избивать кого-то на школьной территории — глупо, а вот в десяти метрах от ворот — верх интеллекта. — В конце концов он мог бы и вспомнить, что ему нужен именно я, — продолжил Ноэль, нежно поглаживая локоть Тима подушечкой большого пальца, — поэтому я решил напомнить ему об этом. Если ты думаешь, что у меня всё плохо, то тебе стоит увидеть себя. — Я уже видел. В кабинете врача было зеркало. — Ты злишься на меня? — большой палец Ноэля перестал двигаться. — У тебя есть на это полное право, я думаю. Тим фыркнул. — Спасибо на добром слове, Брут. Я прекрасно понимаю, что девяносто процентов вины за мои проблемы лежит на твоей совести, а остальные десять — на моей, и то лишь из-за того, что я имею наглость увлекаться парнями. Мне нужно было родиться в Древней Греции. Тогда фриками были бы все, кроме меня. То, что Босворт так презирает в гомосексуальности? Греки называли это «арете». Это типа мужской доблести, которая передавалась через секс, так что Босворт даже не считался бы у них мужчиной. А Леонардо да Винчи? Он был геем. Однажды он сказал такую вещь, я её запомнил на всю жизнь, что ты не имеешь права любить или ненавидеть кого-либо, если ты не познал его природу. Так какое право имеет Босворт… — Тим, — Ноэль прижал пальцы к его губам. — Ты бредишь. Тим раздражённо выдохнул, но прежде чем он успел придумать, как закончить свою фразу, губы Ноэля нашли мягкое место под челюстью Тима — одно из немногих, которое не болело. Между лёгкими поцелуями, щекочущими его кожу, Ноэль добавил: — Босворт — мудак. Ты это знаешь. Он никогда не будет таким умным, добрым и красивым, как ты, и он это знает. Поэтому он тебя ненавидит. — Хочешь сказать, он и в десять лет считал так же? — Наверное, нет. Но когда ему было десять, он встретил меня, мальчика, с которым все хотели дружить, а ты стоял у него на пути. Всё остальное пришло позже, с комплексом неполноценности. — Я вообще не понимаю, почему ты был настолько популярен, — сказал Тим. — Ты был недостойным этого маленьким засранцем. Самое досадное, что Ноэль на это только рассмеялся. — Знаю. Мне дико повезло в тот день, когда я заполучил тебя. — А потом ты меня потерял. Видимо, у тебя нет привычки благодарить судьбу за подарки. — Ты сейчас такими умными словами изъясняешься, — заметил Ноэль. — Думаешь, если бы мы остались друзьями, я бы тоже так научился? — Я бы мог ответить на это по-разному, но есть одно хорошее слово с пятью буквами. Хотя нет, я скажу, что мы этого никогда не узнаем, так ведь? — Ты можешь сидеть? — Думаю, да. Вопрос в том, зачем мне это делать, если сейчас середина ночи, я нахожусь на непонятном адреналиновом кайфе и должен спать. — Просто сделай это, — скомандовал Ноэль. И, поскольку от привычки трудно избавиться, Тим послушался. Ноэль подоткнул под него подушки и достал из кармана фонарик. — Готов? — К чему? — К приключениям, — ответил Ноэль. Он направил свет от фонарика себе под подбородок, из-за чего появилась резко очерченная тень. Одним быстрым движением он накинул простыню им на головы. Получилась тесная, уютная пещерка. Они делали так всякий раз, когда ночевали друг у друга. Насколько Тим помнил, из-за такого положения у него всегда болела шея. Сейчас ситуация была гораздо интимней, чем в детстве. Они сидели, скрестив ноги; колени Тима были прижаты к коленям Ноэля, а пальцы его ног тёрлись об его носки. «Он хотя бы снял кроссовки», — пронеслось в голове Тима. — Ну что, куда отправимся сегодня на нашем телепорте? — голос Ноэля был успокаивающим. Фонарик освещал его губы, и Тиму вдруг очень сильно захотелось его поцеловать, несмотря на собственное избитое лицо. — На Таити, — произнёс Тим. — Много белого песка, голубого неба и полного отсутствия Босворта. — Он больше никогда тебя не тронет, — сказал Ноэль сдавленным голосом. Тим подумал, не простудился ли он. — Как ты можешь это утверждать? Он уже не в первый раз подсаживает меня на обезболивающие, если ты думаешь, что в этом дело… — Может, потому что его исключили, а твоя мама поклялась перед директрисой, учителем физкультуры, родителями Шейна и охранником, что подаст на него в суд, если он снова приблизится к тебе хоть на метр? Директриса сказала, что Шейн уже несколько месяцев ходит по тонкой грани, и предложила отправить его в военное училище, а физрук добавил, что никогда не видел ничего позорнее той сцены, что Шейн устроил в раздевалке, и если бы я не… То есть, да. Вот откуда я знаю. — Подожди-подожди, — Тим замер. — Шейна исключили? А ты что сделал? — Ну, я его немного придержал, — робко начал Ноэль. — У меня накопились долги за все те годы, когда я ему не мешал. А директриса была очень недовольна тем, что Шейн травит нас из-за наших «альтернативных взглядов на личную жизнь». Наверное, потому что она сама лесбиянка, но какое теперь дело, да? — Она не лесбиянка, — ответил Тим, ухватившись за единственную непреложную истину. — У неё двое детей и прекрасный муж. Ты что, сказал ей, что ты гей? — Ну, кажется, на прошлой неделе я признался всем остальным, так почему бы и нет? Это была ещё одна причина, по которой Босворта исключили. Школа не может позволить такой информации просочиться наружу — все будут думать, что люди здесь нетолерантные. Это я ей намекнул. Тим почувствовал, как на распухших губах появляется что-то наподобие улыбки. — Хотел бы я, чтобы и с миссис Джексон разобрались. Эта женщина превратила мою жизнь в ад. — Миссис Джексон? Которая… ты разве не слышал? — Ноэль приподнял брови. — Её вычеркнули из реестра преподавателей. Одна семья подала на неё в суд за расовую дискриминацию темнокожей девочки из её класса. — Учителей не вычёркивают из реестров, — возразил Тим. Ноэль фыркнул с нетерпением. — Я не знаю, что делают с плохими учителями. Может, увольняют, или заставляют читать дневники дислексиков, — Ноэль наклонился вперёд, в очередной раз напоминая, насколько тесно было в их импровизированной палатке. — Ну что, я добавил немного света в твой день? — В ночь, — поправил Тим. — И да. Столько, что хватило бы на неделю в Коста-дель-Соль. — Отлично, — Ноэль улыбнулся, его руки нежно скользнули вверх по бёдрам Тима. — Может, попробуем растянуть это на месяц в Бонди-Бич? — Подожди, — сказал Тим, и Ноэль убрал руки. — А как же ты? Теперь ведь все думают, что ты гей. Для тебя это не закончится ничем хорошим. Говорю это по личному опыту. — Да что ты? И ты перестанешь со мной развлекаться? Тим уставился на смертельно серьёзное лицо Ноэля. — Не-е-ет. Если только ты сам не захочешь, конечно. Но при чём тут это? — При чём тут… — пробормотал Ноэль. — При всём, Тим. При всём. Ты же помнишь, что я сделал тебе предложение, когда нам было по десять? Но ты не знаешь, что я был влюблён в тебя по уши с тех пор, как… да всю жизнь, наверное, но осознал я это тогда, когда понял, что мой член может выполнять двойную функцию. Каждый раз, когда я целовался с девушкой, я представлял тебя, и поверь, это очень трудно сделать из-за груди, блеска на губах и всего остального. Но я всегда представлял тебя. И считал себя последним идиотом, потому что потерял тебя. Тим едва мог говорить из-за смущения, но вымолвил: — Тогда почему ты это сделал? Ноэль закусил нижнюю губу. — Как твои родители отнеслись к этому? — Мой отец не смотрит мне в глаза с тех пор, как я ему признался. И шарахается от меня, когда я подхожу ближе, как от прокажённого, — Тим пожал плечами. — С мамой всё ровно наоборот, но у неё появилась дурацкая привычка постоянно спрашивать моё мнение о её новых платьях и о том, будут ли зелёные шторы сочетаться с обоями. На днях она пыталась заставить меня посмотреть с ней «Близких друзей». — Оу. — Ага. У меня не хватило смелости сказать ей, что я его уже видел, — Тим сделал паузу. — И? — Скажу так: реакция твоих родителей — образец толерантности по сравнению с моими, — Ноэль теребил пальцами подол пижамы Тима. Ему было интересно, осознавал ли он, что делает. — Помнишь тот день, когда ты сказал, что хочешь выйти за меня? Миссис Джексон тогда позвонила нашим родителям. Я потом час слушал, как моя мама орёт на твою по телефону. Потом она накричала на отца, и он… — Ноэль сглотнул. — Он ударил меня ремнём, назвал тебя противным извращенцем и сказал мне держаться от тебя подальше. Тим вспомнил, сколько раз папа пытался научить его ловить рыбу нахлыстом, и сравнил это с поркой ремнём. Что ж, они даже рядом не стояли. — После этого он поднялся ко мне в комнату. Плакал. Сказал, что если я буду осторожен, то смогу оставаться твоим другом… но мне придётся держаться от тебя подальше какое-то время. Пока всё не уляжется, так он выразился. А я понятия не имел, что происходит. Поэтому я просто согласился. Потом он ушёл, пришла моя мама. Я помню, она была накрашена, будто собиралась куда-то. Она сказала, что позвала Шейна Босворта к нам в гости и что собирается испечь для нас печенье. Помнишь, как часто мы умоляли её испечь его для нас? И как редко она соглашалась? — Да, — Тим хотел сказать или сделать что-то, что передало бы его чувства в подобающей шекспировской манере. Но во рту у него было слишком сухо для монологов, к тому же от накатившей усталости у него начали дрожать руки. — Я почти уверен, что за всем этим стояла моя мать. До этого он бил меня только однажды, когда мы с тобой ночью укатили на моём новом велике. Думаю, она хотела, чтобы в роли карателя я видел отца, а не её, — Ноэль вздохнул. — Я мог бы пойти им наперекор. Теперь я это понимаю. Но… я всё равно не думаю, что смог бы. Тим подумал о своих родителях. О том, что он сделает всё, чтобы добиться прощения своего отца, о том, сколько футбольных матчей в дождь он готов посетить или сколько червей готов насадить на крючок. Часть его мозга, отвечающая за логику, уверяла его, что реакция отца едва ли не на столетие меньше средневековой, поэтому она не стоила его внимания, не говоря уже о беспокойстве. Остальная же часть мозга хотела вернуть папу обратно. — Ноэль, — сказал Тим, — я бы тоже не смог. — Это значит, что ты меня прощаешь? — Ноэль поднял голову, в нём теплилась надежда. — Пока нет, — осторожно ответил Тим. — Но это значит, что такая возможность теперь определённо есть. — Меня и это устраивает, — усмехнулся Ноэль. — Кстати, почему ты здесь? — спросил Тим. — Не то чтобы я не рад тебя видеть в целости и сохранности, но два часа ночи — не самое подходящее время для визитов. — Я под домашним арестом, — Ноэль закатил глаза. — Не уверен, то ли из-за драки в классе, то ли из-за того, что я гей, но я наказан. А я не хотел ждать, мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке. Кстати, у меня есть кое-что для тебя. Ноэль наклонился вперёд, чтобы вытащить что-то из заднего кармана джинсов. Тим усердно старался игнорировать тёмные волосы Ноэля, щекочущие нос, и то, что Ноэль сейчас сидит намного ближе, касаясь его колен, чем до этого. После целой эпохи сексуального давления Ноэль вернулся в прежнее положение и протянул Тиму розовый конверт. Скептически скривив губы, Тим развернул незапечатанный конверт, достав оттуда открытку. При этом он рассыпал столько блёсток, что смог бы снабдить кружок рукоделия на месяц. На открытке красовалась надпись «Поправляйся скорее» с картинкой двух обнимающихся медвежат с жалостливыми глазками. Тим сразу понял, что художник никогда в жизни не видел настоящего медведя. На картинке не было ни одного клыка, из которого капала бы слюна. Милый стишок внутри открытки был подчёркнут фиолетовыми чернилами с надписью «От Сандры». — Похоже, у тебя появилась новая подружка, — Ноэль усмехнулся. — Или фэг-хэг. — Сандра? Та самая Сандра, которая нас спалила перед всеми? Вау, — Тим перевернул открытку, проверяя, не прицепилась ли к обратной стороне сибирская язва. — Она ещё просила кое-что передать. — Да? Что? — спросил Тим; он настолько удивился, что не заметил хрипловатого голоса Ноэля. Секунду спустя Ноэль впился губами в губы Тима. Тим потерял равновесие и повалился на бок, а Ноэль — прямо на него. Они оба оказались прижаты простынёй, но Ноэля, казалось, это не волновало, а Тим вскоре и сам перестал обращать на это внимание. Ноэль благополучно забыл о многочисленных синяках и ссадинах Тима, но то, что он увидел, расстегнув пижаму, заставило его блуждающие по телу руки замереть. Он выглядел так, словно собирался сказать что-то сопливое или, наоборот, злобное, поэтому Тим потрепал его по уху. — Спустись чуть ниже, — попросил он. — Прости, — Ноэль вытянулся во весь рост рядом с Тимом, просунув руку под пояс его штанов. — Эм, я соврал. — О чём? — выдохнул Тим, оскорблённый тем, что Ноэль снова решил обнажить свою душу, когда его пальцы были совсем рядом. — Этот поцелуй был только от меня. Ноэль чуть потянул вниз пижамные штаны Тима. Тим выгнул бёдра, чтобы дать ему лучший доступ, наплевав на свои синяки, которые предъявляли обвинения его мозгу в жёстком обращении. — Может, скажешь мне что-нибудь, чего я не знаю? — Наглец, — зубы Ноэля нашли его ухо. — Продолжай в том же духе, и ты будешь очень долго умолять меня… — Мальчики, — раздался вдруг усталый голос. — Сейчас почти три часа ночи. Некоторым из нас нужно вставать на работу. Тим замер. — Папа? — пискнул он. — Мистер Стил? — сказал Ноэль так, будто у него передозировка гелия. Быстро, как молния, он подтянул к себе простыню, которая уже валялась у ног. — Я знаю, кто я, но спасибо за напоминание, — мистер Стил натянул на плечи сиреневый халат и окинул их обоих измученным взглядом. — Ох уж эти воспоминания. Вы помните, сколько раз мне приходилось просить вас заткнуться, когда вы мешали мне спать, будучи детьми? Лично я не помню. — Я несколько месяцев вёл счёт, — проговорил Ноэль странным, отрешённым голосом, — но потом я сдался, потому что числа стали слишком большими. — Именно, — мистер Стил зевнул. — Мне кажется, что теперь мы будем видеться с тобой намного чаще, Ноэль Хендерсон, но учти, что люди ходят в гости в светлое время суток. А уж если остаёшься на ночь, то спите в гостевой. Это дальше по коридору. — Пап? — повторил Тим. Его мозг зациклился на этом слове. — Да, Тим? — мистер Стил впервые за долгое время посмотрел сыну прямо в глаза. — Не могу сказать, что полностью одобряю твой романтический выбор, но, видимо, такова отцовская доля — не одобрять бойфрендов своего сына. Твой отец уходит на работу в семь, Ноэль, так что позвони ему и дай знать, где находишься. — Да, сэр, — сказал Ноэль. Мистер Стил закашлялся. Если бы Тим не знал его, он бы поклялся, что его отец пытается скрыть смех. — Не называй меня так. Это не поможет тебе, когда я снова поймаю тебя на попытке покушения на честь моего сына, это я тебе точно говорю. — Или когда я буду покушаться на его честь, — не удержался Тим. — Да, — ответил мистер Стил. — Надеюсь, так и будет. Это в духе Стилов. У Хендерсонов никогда не было внутреннего стержня. Подмигнув напоследок, он вышел из комнаты. — Ха, — улыбнулся Ноэль. — Мне начинает казаться, что мы выбрали не тех родителей, готовых нас усыновить. — Не беда, — уверил Тим. — Твои родители одумаются — мама об этом позаботится. Хотя ты можешь стать дизайнером… не знаю, курток. А если нет… — М-м? — промычал Ноэль, продолжив на том, на чём они остановились. — …мы всегда можем выйти друг за друга.